Тень твоей гордости - Ася Зарецкая Страница 21

Я думала три дня.

Три дня я ходила по съёмной студии на Петроградской, пила растворимый кофе из единственной чашки и смотрела в потолок. За окном шёл дождь — то усиливался, то затихал. Я прокручивала в голове одни и те же воспоминания, как заезженную пластинку.

Глеб. Его руки на моей талии. Его голос, когда он шептал что-то ночью и я думала, что это наш секрет. Те редкие моменты, когда он позволял себе быть нежным — я собирала их, как драгоценности, перебирала в памяти, согревалась ими в те дни, когда он был особенно холоден. Я помнила, как однажды он прижал меня к стене в коридоре офиса и поцеловал — жадно, собственнически, так, что у меня подкосились ноги. Я думала:

«Вот оно. Вот сейчас он скажет, что любит».

Но он просто поправил галстук и ушёл на совещание.

И рядом — Арсений. Мужчина, который стучится, прежде чем войти. Который заметил мой шрам на руке — не родинку, не деталь одежды, а то, что я прячу. Который не просит ничего взамен. Который готов ждать.

На четвёртый день я пришла к нему в кабинет. В руках я держала бархатную коробочку — она уже нагрелась от моего тепла, и я всё это время сжимала её в ладони, как талисман.

— Я согласна, — сказала я, положив коробочку на его стол. — Брачный договор на два года. Никаких обязательств по постели.

Он кивнул — без улыбки, без торжества. Просто принял мой ответ, как факт.

— И ещё, — добавила я, чувствуя, как отчаянно колотится сердце. — Ужины при свечах. Театры. Прогулки по набережной. Это всё — часть контракта или просто…

Я замолчала, не зная, как закончить.

— Или, — закончил он за меня. — Это просто потому, что ты мне нравишься. Но я подожду, Эмма. Столько, сколько тебе понадобится.

Я надела кольцо. Платина холодила кожу — ровно одну секунду, а потом нагрелась, став почти незаметной. Вес был лёгкий, приятный. Совсем не похожий на тяжёлую связку ключей с брелоком-якорем, которую я носила в сумке шесть лет. Эти ключи так и не открыли дверь, за которой меня ждали.

Глава 9

Глеб

Первая неделя после известия о её свадьбе выпала из памяти полностью. Я не помнил, в какой день звонил матери, в какой — швырнул в стену ноутбук, в какой — вышел из офиса и не вернулся. Помнил только ощущение: как будто внутри что-то перегорело, как старая проводка, и теперь всё, на что подавался ток, искрило и дымилось. Я сидел на полу в углу кабинета, смотрел, как за окном гаснет свет, и думал:

«Интересно, если бы я умер сейчас, она бы пришла на похороны? Или побоялась бы?»

Я пил. Не так, как пьют на переговорах — бокал шампанского для вежливости, виски со льдом в конце дня. Я пил утром, днём, вечером. Просыпался на диване в кабинете — я перестал ездить домой, потому что дом был её, каждая комната была её, каждая чёртова подушка пахла ею, — и первым делом наливал. Шотландский односолодовый кончился на третий день. Я перешёл на то, что нашлось в баре: джин, коньяк, какая-то пыльная бутылка текилы, привезённая кем-то из партнёров. Вкуса не чувствовал. Мне было всё равно. Я глотал жидкость, как лекарство, и каждый раз удивлялся, что оно не действует. Что боль остаётся.

Лена заходила раза три в день. Приносила документы на подпись, ставила кофе, забирала нетронутым. Один раз попыталась что-то сказать — я поднял на неё глаза, и она вылетела из кабинета быстрее, чем вошла. Хорошая девочка. Уже научилась. Мне стало стыдно — на секунду, короткую, как вспышка. Но стыд утонул в глотке джина. Я подумал:

«Эмма никогда бы не выбежала. Она бы осталась. Выдержала бы мой взгляд. Потому что она знала, что на самом деле я не смотрю — я бью. И она умела принимать удары. А я, как идиот, считал это её работой».

На четвёртый день я сорвал сделку. Не просто сделку — главный тендер года. Поставка оборудования для нового портового терминала в Усть-Луге, контракт, который мы готовили восемь месяцев. Я должен был выйти на финальный раунд переговоров с немцами, но вместо этого сидел в кабинете и допивал джин. Лена забыла прислать презентацию. Вернее, прислала — но не ту. Когда финансовый директор ворвался ко мне с криком, что немцы уходят к конкурентам, я даже не обернулся.

— Корсаков, вы слышите? Вы потеряли контракт на два миллиарда!

— Пошёл вон, — сказал я.

Он замер. Я видел его отражение в стекле — красное лицо, набухшая вена на лбу. Он ждал, что я встану, рявкну, начну звонить, отбивать контракт, рвать кому-то глотку. Как раньше. Но я не встал. Я подумал:

«Они там, в Усть-Луге, строят терминал. А здесь, в этом кабинете, строить уже нечего. Я всё построил. И сам же развалил».

Совет директоров собрался на следующий день. Я не брился. На мне была мятая рубашка — кажется, третьего дня, — и я не помнил, чистил ли зубы. Шесть человек за столом красного дерева смотрели на меня с брезгливым ужасом, как на экспонат кунсткамеры. Я сел во главе стола и положил руки на подлокотники — пальцы дрожали. Я смотрел на эти руки и не узнавал их. Раньше я мог держать любую бумагу не глядя — рука не дрожала. Раньше я мог подписать смертный приговор конкуренту и не поморщиться. А теперь пальцы плясали. И я знал почему. Не от похмелья. От пустоты.

— Глеб Владимирович, — начал председатель, седой, в очках, с фамилией, которую я знал пятнадцать лет и сейчас не мог вспомнить. — Совет директоров обеспокоен вашим состоянием. Срыв переговоров с немцами — это недопустимо. Финансовые показатели падают. Слухи в прессе… вы понимаете, о чём я.

Я молчал. Я смотрел в окно за его спиной и думал:

«Она сейчас, наверное, пьёт кофе в новом кабинете. Ей там светло. Там фикус в горшке и белые пионы. Она, наверное, даже не вспоминает, как я пил тут, за этим столом, её чёртов кофе. Четыре ложки сахара. Как я не запомнил? Как я мог не запомнить, что ей нужно четыре ложки? Она же говорила. Сто раз говорила».

— Мы ставим вопрос о временном отстранении вас от