Босс. Полный клининг - Роза Чайная Страница 21

Молчит. Разглядывает. Медленно, с головы до ног. Мои волосы, уложенные в салоне за три тысячи. Моё лицо, покрытое слоем тонального крема. Мои губы, накрашенные вишнёвой помадой. Моё платье из секонда. Мои ноги в чулках. Мои туфли на шпильках, которые я купила на рынке за тысячу двести.

— Садись, — говорит. Открывает заднюю дверь.

Я сажусь. Кожа сидений холодная, мягкая, пахнет деньгами. Он обходит машину, садится рядом. Водитель — я не заметила, но он есть — трогается.

Мы едем. Молчим. Я смотрю в окно, но ничего не вижу. Только отражение его профиля в стекле. Тёмные волосы, тяжёлая челюсть, губы сжаты. Он не смотрит на меня. Я не смотрю на него.

Машина останавливается. Я не знаю, где мы. Выезд из гаража, свет, потом снова подземный паркинг. Он выходит. Я жду.

Он открывает мою дверь и мы проходим к нему в дом. Только переступаем порог, он говорит:

— Подойди.

Я подхожу. Он берёт меня за подбородок. Поворачивает лицо к свету. Я чувствую его пальцы на своей щеке, на слое тонального крема, который должен был сделать меня красивой.

— Что это? — спрашивает. Голос спокойный, но в нём — металл.

— Макияж, — говорю.

— Смой.

Я не понимаю.

— В ванной. Смой всё это уродство. Я хочу видеть твоё лицо. Не эту маску.

Смотрю на него. На его глаза — тёмные, спокойные, безжалостные.

— Я… — начинаю.

— Ты слышала, — перебивает. — Иди. Ванная направо.

Я иду. Ноги не слушаются. Каблуки скользят по паркету. Нахожу дверь. Захожу. Ванная — белая, стерильная, зеркальная. Беру мыло — жидкое, в стеклянном флаконе. Начинаю смывать.

Тональный крем плывёт, течёт по лицу мутными ручьями. Тушь растекается, заливает глаза, я тру, тру, и вода становится серой, чёрной, розовой. Я смываю себя. Ту, которую создала. Ту, за которую заплатила последнее.

Остаюсь я.

Я выхожу из ванной. Мокрая, без макияжа, в чужом платье, которое теперь смотрит на меня из зеркала в коридоре — чёрное, дешёвое, смешное.

Он стоит у окна. Поворачивается. Смотрит.

Молчит.

Подходит. Берёт меня за плечо. Разворачивает. Расстёгивает молнию на спине. Я слышу, как трещит ткань, как он тянет платье вниз. Оно падает к моим ногам. Я стою в белье. В том, что покупала в бутике. Чёрном, утягивающем. Которое должно было сделать меня другой.

Он смотрит. На мои плечи, на грудь, на бёдра, которые держит бельё.

— Это тоже сними, — говорит.

Я смотрю на него. В его глазах — не вожделение. Что-то другое. Требование. Право.

Пальцы дрожат. Я расстёгиваю бюстгальтер. Он падает на пол. Грудь — тяжелая, бледная, с тёмными сосками. Я не прикрываюсь. Не имею права.

Он наклоняется. Поднимает с пола моё платье. Рвёт. Ткань трещит, разлетается на куски. Бросает в корзину.

Чулки. Трусы.

Я снимаю всё. Стою перед ним голая. В мокрых волосах, с лицом без макияжа, с телом, которое он уже видел много раз.

— Вот так лучше, — говорит. Голос низкий, спокойный. — Теперь ты это ты. С такой тобой я познакомился и такую тебя я хочу.

Я стою перед ним. Голая. Беззащитная. Стыд жжёт щёки, но я не отвожу взгляд. Смотрю в его глаза — тёмные, глубокие, бездонные.

Он берёт меня за руку. Ведёт к кровати. Она огромная, белая, как облако. Он садится на край, смотрит на меня. Я стою перед ним, дрожу, не знаю, куда деть руки.

— Садись, — говорит. И я сажусь рядом.

Он поворачивается ко мне. Берёт моё лицо в ладони. Смотрит долго, внимательно, как будто видит впервые.

— Зачем ты пришла? — спрашивает. Голос тихий, без давления. И это страшнее, чем крик.

— Мне нужны деньги, — говорю. Горло пересохло, слова царапаются.

28

— Сколько?

— Три миллиона.

Он не моргает. Не спрашивает зачем. Ждёт.

— Это… — я замолкаю, сглатываю. — Катя, моя дочь, она разбила машину сына Баграмяна. Она должна три миллиона за ремонт. Ей дали десять дней. Если не отдаст... Её уже… уже били.

Слова вылетают комками, я не могу их удержать. Он слушает. Не перебивает. Пальцы гладят мои скулы, большие пальцы водят по щекам, стирают остатки влаги.

— Они её душили, — продолжаю я. — Синяки на шее, на лице. Она пришла домой, закрылась в комнате и плакала. Она… она меня презирает. Всегда презирала. Но пришла ко мне. Потому что больше не к кому.

Голос ломается. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его лица.

— У меня нет таких денег. У меня вообще ничего нет. Только моя квартира, которую я снимаю, и руки, которыми я мою полы. И ты… ты предложил. Квартиру на Патриках. Деньги. Я отказалась. А теперь пришла. Потому что Катя... Потому что если я не достану эти деньги, её…

Я замолкаю. Не могу сказать.

Он молчит. Я открываю глаза. Смотрю на него.

— Это мелочи, — говорит он. Спокойно, без раздумий. Как будто речь не о трёх миллионах, а о трёхстах рублях. — Я улажу этот вопрос за десять минут.

Я смотрю на него, и не верю. Не могу поверить.

— Но есть условие, — продолжает он.

— Какое?

— Ты увольняешься. Переезжаешь ко мне. Живёшь здесь. Спишь в моей постели. Ешь за моим столом. Будешь моей. Полностью. Без оговорок.

Я смотрю на него. В его глаза. Тёмные, спокойные, безжалостные. И понимаю: выбора нет. Не было. С того момента, как Катя села за руль этой машины.

— Да, — говорю я. И это слово выходит сухим, пустым, как осенний лист.

Он кивает. И я жду. Жду, что сейчас он бросит меня на кровать, развернёт, войдёт жёстко, грубо, как в подсобке. Как на подоконнике. Как там, где он брал меня, не спрашивая. Я жду боли. Жду наказания за то, что продалась. Я закрываю глаза, готовлюсь.

Но вместо этого я чувствую его губы на своём плече.

Нежные. Мягкие. Они касаются кожи едва-едва, как будто я — из стекла, как будто он боится разбить. Я вздрагиваю, открываю глаза. Он смотрит на меня. Взгляд изменился. В нём нет власти, нет требования. Есть что-то другое. Тёплое. Глубокое.

Его губы скользят выше, по шее, по тому месту, где бьётся пульс. Я чувствую его дыхание — горячее, ровное. Не торопливое. Он медленно ведёт губами по моей коже, и каждый сантиметр, которого он касается, начинает гореть. Не от стыда. От другого. От того, чего я не знала.

Его руки ложатся мне на спину. Не грубо, не сжимая — просто лежат, гладят, водят по позвоночнику, по лопаткам, по пояснице. Пальцы мягкие, тёплые, они