Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 21

— Елена Викторовна, — говорил Максим, и голос у него был тот самый, деловой. На таком он подписывал договоры и врал особо успешно. — Не нужно устраивать цирк. Я отец. Я имею право увидеть дочь.

Мама за кадром ответила спокойно:

— Увидеть — да. Увезти — нет.

— Мы не собираемся ее похищать, — вмешалась Татьяна Борисовна. — Мы хотим забрать ребенка домой, в нормальные условия.

— Нормальные условия — это где папа целует тетю на глазах у детей? — спросила мама.

Я чуть не уронила телефон.

Мама.

Мамочка.

Лена Викторовна.

Женщина с блинами, папкой и внезапным даром словесного удара.

На видео Татьяна Борисовна дернулась так, будто ей в кофе лимон выжали.

Мужчина в костюме сделал шаг вперед.

— Елена Викторовна, давайте не будем обострять. Я представляю интересы Максима Андреевича. Мы хотим зафиксировать, что мать детей самовольно увезла их из места постоянного проживания и препятствует отцу в общении.

Вот он. Юрист. Ну или мужчина, который очень хотел им казаться. Интересы Максима Андреевича. Конечно. У Максима даже интересы были в костюме. Мои интересы пока ехали в такси с остывшим кофе и дрожащими коленками.

Мама на видео сказала:

— Фиксируйте. Я тоже фиксирую.

И закрыла форточку.

Видео закончилось.

Я смотрела на черный экран и впервые за утро почувствовала не только страх. Еще злость. Хорошую такую, горячую. Прямо бодрящую. Как кофе, только без необходимости платить.

Они приехали не к детям. Не поговорить. Не убедиться, что Соня в порядке. Они приехали поставить флажок: мать увезла, мать мешает, мать нестабильная. Прямо вижу, как Максим ночью сказал юристу: «Она забрала детей». И не добавил, конечно, что дети видели его с любовницей. Что он сказал «из моей квартиры». Что его мать угрожала. У мужчин вроде Максима правда всегда идет в комплекте с ножницами — лишнее отрезал, удобное оставил.

Такси подъехало к маминому дому через двадцать минут, которые растянулись на небольшую вечность. Я расплатилась, выскочила из машины и тут же пожалела, что не допила кофе. Потому что руки стали совсем ледяные, а внутри снова поднялся страх. На улице было светло, почти красиво. Мамин дом стоял за старым забором, на крыльце горшки с прошлогодними сухими стеблями, у калитки — та самая троица.

Максим увидел меня первым.

У него на лице что-то мелькнуло. Облегчение? Раздражение? Собственническое «ну наконец-то»? Не знаю. Раньше я бы стала угадывать. Теперь решила, что у меня нет на это ни времени, ни зарплаты.

— Алина, — сказал он.

— Максим.

Я встала по другую сторону калитки. Между нами были железные прутья, облупившаяся зеленая краска и всё, что случилось за последние сутки. Хорошая калитка. Никогда её так не ценила.

Татьяна Борисовна сразу окинула меня взглядом. Сегодня я была в тех же джинсах, в свитере, который когда-то был белым, а теперь имел оттенок «мать двоих детей после ночи без сна», и с волосами, собранными в хвост. На лице косметики не было, под глазами жили две небольшие трагедии. В общем, свекровь получила от меня идеальный материал для внутреннего доклада: «Невестка окончательно распустилась».

— Посмотри на себя, — сказала она.

— Смотрела утром. Не понравилось, но пережила.

Мужчина в костюме слегка поднял бровь. Татьяна Борисовна поджала губы. Максим раздраженно выдохнул. Прекрасно. Небольшая разминка прошла успешно.

— Мы хотим увидеть Соню, — сказал Максим.

— Она сейчас с бабушкой. Ей страшно.

— Из-за тебя.

Вот как быстро. Даже не размялся, сразу в любимое.

— Из-за того, что вчера она видела тебя с другой женщиной.

— Не надо это повторять при всех.

— А делать при всех можно было?

Он дернул челюстью.

Юрист в костюме кашлянул.

— Давайте без взаимных обвинений. Я Андрей Сергеевич, представитель Максима Андреевича. Насколько я понимаю, вы вчера самовольно покинули место проживания с несовершеннолетними детьми в ночное время, не согласовав это с отцом.

Я посмотрела на него.

Вот интересно, у таких людей специальный курс есть? «Как сказать мерзость языком документов». Не «ушла от мужа после измены», а «самовольно покинула место проживания». Не «увезла детей к бабушке, потому что дома был скандал», а «не согласовала с отцом». Прямо магия. Было насилие, стало делопроизводство.

— Андрей Сергеевич, — сказала я и даже сама удивилась, как ровно вышло. — Насколько я понимаю, я являюсь матерью детей. Вчера дети стали свидетелями измены отца. После этого дома произошел конфликт, в ходе которого Максим Андреевич и его мать давили на меня, оскорбляли и угрожали. Я увезла детей к своей матери, где они спали, ели блины и находятся в безопасности.

Татьяна Борисовна фыркнула.

— Блины как аргумент. Очень серьезно.

— После вашей фразы «с двумя детьми кому ты нужна» блины звучат куда убедительнее.

Она резко побледнела.

Максим посмотрел на мать.

Ага. Значит, не всё она ему пересказала. Или пересказала, но не в таких формулировках. У Татьяны Борисовны, как и у сына, правда тоже была с ножницами. Видимо, семейная реликвия.

— Мама так сказала? — тихо спросил Максим.

— Ой, не начинай, — отмахнулась свекровь. — Я говорила в общем. Чтобы она понимала последствия.

— Я поняла, — сказала я. — Спасибо. Последствия оказались полезнее брака.

Максим перевел взгляд на меня.

— Ты сейчас хочешь выставить нас монстрами.

— Нет. Вы сами справляетесь.

Андрей Сергеевич опять кашлянул. Видимо, у человека в костюме начиналась аллергия на живую речь.

— Алина Викторовна, — сказал он. — Давайте конструктивно. Максим Андреевич предлагает сейчас забрать Соню на несколько часов, чтобы ребенок успокоился и провел время с отцом. Вечером он привезет ее обратно.

У меня внутри всё обмерло.

Вот оно.

Не просто увидеть. Забрать. На несколько