Четыре дороги домой - Лебрута алей Ла Страница 20

Со щукой, которая борется до последнего.

С медведем, который говорит: выбери.

Не знаю.

Пока — не знаю.

После карбонары — которая, мадонна миа, какая карбонара: бекон хрустит как ледок на лужах в то самое утро, когда ты понимаешь, что лето кончилось окончательно, желток течёт как мёд, как время, как всё хорошее, что утекает сквозь пальцы, пармезан тает на языке и оставляет после себя тоску по Италии, в которой я никогда не был — девочки смотрят на меня.

Я знаю этот взгляд.

Каждый отец на планете знает этот взгляд.

Взгляд ребёнка, который хочет попросить о чём-то огромном, невозможном, таком важном, что страшно произнести вслух. Взгляд, от которого что-то внутри — там, где по идее должно быть сердце, а на самом деле давно уже просто мышца, качающая кровь и вину — вдруг вспоминает, зачем оно нужно.

— Что? — спрашиваю.

— Ничего, — говорит Соня, и её «ничего» весит примерно как чугунная сковородка.

— Совсем-совсем ничего, — подтверждает Саша с энтузиазмом обвиняемого, который прячет орудие преступления за спиной.

— Девочки, — Марина вытирает руки полотенцем, и уголки её губ подрагивают от сдерживаемой улыбки, — если хотите что-то попросить у папы — просите. Он взрослый. Он выдержит. Наверное.

Они переглядываются.

Одна секунда.

Обмен информацией на частоте, недоступной взрослым — на том языке, который знают только близнецы, только сёстры, только те, кто делил одно пространство задолго до того, как узнал слово «пространство».

— Пап, — начинает Соня голосом, который она репетировала, я уверен, перед зеркалом, в ванной, с расчёской вместо микрофона, — а ты не хочешь... ну... прогуляться?

— Прогуляться.

— Ага. Здесь. Рядом. Есть одно место. Очень... очень интересное место.

— Конюшня! — выпаливает Саша, потому что терпение — добродетель, которую она пропустила при раздаче. — Там лошади, пап! Настоящие! Большие! Красивые! Можно покататься! Мы хотели давно, но мама говорит — только с тобой, а тебя никогда нет, а сегодня ты есть, и воскресенье, и погода...

— Дыши, — говорю.

Саша останавливается. Дышит. Смотрит на меня глазами, в которых — вся надежда мира.

Марина пожимает плечами:

— Я лошадей боюсь. С детства. Они слишком большие. Слишком настоящие. Смотрят так, будто видят тебя насквозь.

Как я, думаю. Слишком большой. Слишком ненастоящий. И не дай бог кому-то посмотреть насквозь.

— Пожалуйста, пап, — Соня складывает руки, и этот жест — чистое оружие массового поражения, запрещённое Женевской конвенцией. — Один разочек. Мы никогда ничего не просим.

— Вы просите постоянно.

— Ну да, но это же — лошади!

Смотрю на них.

Четырнадцать лет.

Тот возраст, когда человек — уже не ребёнок, но ещё не понял, что быть взрослым — не привилегия, а наказание. Когда всё кажется возможным. Когда каждый день — как чистый лист, и ты уверен, что напишешь на нём что-то прекрасное, а не список покупок и расписание вранья.

Я помню себя в четырнадцать.

Тбилиси. Улочки Старого города, где дома налегают друг на друга, как пьяные друзья. Первая любовь — Нино из соседнего двора, которая не знала, что она моя первая любовь, и слава богу, потому что я написал ей стихи, и стихи были ужасны. Первая драка — за её честь, разумеется, хотя её чести ничего не угрожало. Первое вино — тайком, на крыше, с двоюродным братом Вахтангом, тем самым, который теперь держит заправки в Батуми и давно меня раскусил.

Отец нашёл нас там. На крыше. С пустой бутылкой.

Не кричал. Не наказывал. Сел рядом, посмотрел на звёзды и сказал:

— Если хочешь пить — пей со мной. Так хотя бы вино будет хорошее.

Отец.

Который каждый вечер возвращался домой — в один и тот же дом.

Который садился за стол, и мама ставила перед ним тарелку с лобио.

Который был одним человеком — не четырьмя, не восемью, не шестнадцатью осколками, разбросанными по разным жизням.

Просто — одним.

— Ладно, — говорю. — Пойдём.

Ответный визг можно услышать, наверное, в Сергиевом Посаде. Обе кидаются на меня — с двух сторон, одновременно, как тёплые торпеды — и сжимают так, что хрустят рёбра.

— Оденьтесь тепло, — говорит Марина. — На улице...

— Солнце, мам! — перебивает Соня. — Там солнце! Красота!

Убегают наверх.

Топот по лестнице. Хлопанье дверей. Приглушённые переговоры на сестринском языке.

Марина смотрит им вслед. Потом — на меня.

— Спасибо, — говорит.

— За что?

— За то, что ты — есть. За то, что приезжаешь. За то, что они тебя так любят.

— Я их тоже.

— Знаю.

Она подходит. Обнимает. Вжимается — вся, целиком, так, будто пытается запомнить меня телом на случай, если завтра меня не станет.

— Гоша, — шепчет, — я иногда думаю... какая я счастливая. Что ты выбрал нас.

Выбрал.

Слово — как осколок стекла.

Я не выбирал. Я — собирал. Коллекционировал. Складывал в карманы, как мальчишка складывает камешки на пляже — этот красивый, и этот, и вон тот тоже, а дома разберёмся, куда их девать.

Только «дома» — четыре.

И камешки — не камешки.

— Мариш, — говорю.

— Что?

— Ничего. Потом.

— Опять потом?

— Опять.

Она отстраняется. В её глазах — что-то, чего я боюсь. Не гнев. Не обида. Понимание. Она понимает больше, чем спрашивает. Знает больше, чем говорит.

Но молчит.

Марина всегда молчит.

В этом — её сила.

И моя — катастрофа.

Девочки скатываются по лестнице — джинсы, куртки, шапки с дурацкими помпонами, шарфы, намотанные до глаз.

— Идём? — Соня. — Солнце ждать не будет!

Выходим.

И солнце — действительно — ждёт.

Ноябрьское солнце — странное существо. Не греет, но светит. Не ласкает, но показывает. Срывает маски с мира, обнажает суть вещей.

Деревья вокруг посёлка — голые. Ни единого листа. Скелеты, выстроившиеся вдоль дороги, как почётный караул. Берёзы — белые кости на фоне синего неба. Дубы — узловатые руки, застывшие в молитве или проклятии. Сосны — единственные живые, тёмно-зелёные, как упрямство, как надежда, как всё, что отказывается умирать.

И небо.

Небо — такое синее, что больно смотреть. Синее без примесей, без облаков, без оправданий. Синее — как правда, которую некому сказать.

— Красиво, да? — говорит Саша.

— Красиво.

— Мама говорит — ноябрь депрессивный. А я люблю. Всё видно. Ничего не прячется.

Ничего не прячется.

Да.

Кроме меня.

Идём через лес.

Тропинка — узкая, усыпанная листьями. Они шуршат под ногами — сухие, ломкие, цвета старого золота и запёкшейся крови. Солнце пробивается сквозь голые ветви, рисует на земле узоры — как решётка, как клетка, как татуировка на коже мира.

— Пап, — говорит Соня, — а ты умеешь ездить верхом?

— Умел. Давно. Дед учил.

— У тебя был дед?

— У всех есть