Долг выполнен. Я ухожу - Анастасия Вежина Страница 2

— А кроме этого?

Вода продолжает шуметь. Марина ставит вымытую чашку на сушилку.

— Ты к чему ведёшь?

— Ни к чему. Спрашиваю.

— Тогда не задавай вопросов, на которые сам не знаешь ответа.

Она выключает кран, вытирает руки. В её лице нет злости — только усталость и настороженность. Я вдруг понимаю, что она тоже думала об этом. Просто не собиралась произносить вслух.

— Я иногда не знаю, кто мы друг другу без Кати, — говорю.

— Муж и жена.

— Это название. А по сути?

— Лёш, сегодня праздник. Не порть его.

— Я не порчу.

— Портишь. У тебя всегда так: пока всё спокойно, начинаешь искать болезнь.

Профессиональная привычка. Может, она права.

Телефон звонит прежде, чем я успеваю ответить. Рабочая мелодия. Дежурная медсестра говорит, что Иван Зайцев снова в тяжёлом запое, давление скачет, везти в областную он отказывается и требует меня.

— Буду через двадцать минут.

Марина качает головой.

— Конечно. Как же иначе.

— Там человек в плохом состоянии.

— Здесь тоже люди, Лёша.

Катя появляется в дверях комнаты.

— Пап, ты уезжаешь?

— Ненадолго. Постараюсь вернуться.

Я говорю это уверенно, хотя сам знаю: если Ивану станет хуже, вернусь под утро.

В прихожей надеваю куртку. За спиной остаются жена и дочь, свечи, открытое вино, недоеденный торт. Впереди — больница, где от меня ждут понятных действий.

Я умею быть врачом. Умею быть отцом. А кем буду, когда дочь уедет и дом перестанет нуждаться в моём подвиге, — не знаю.

В больнице пахнет спиртом, мокрой одеждой и дешёвым табаком. Ивана Фёдоровича привезли соседи: жена не справилась, «скорая» задержалась на трассе. Он лежит на каталке в приёмном, лицо серое, руки дрожат.

— Доктор, я больше не буду, — говорит он, едва меня видит.

— Эту фразу вы уже прописали себе курсом. Не помогает.

Пока Лариса ставит систему, я слушаю сердце, проверяю живот, задаю вопросы. Здесь всё возвращается на места. Есть давление — его можно поднять. Есть обезвоживание — восполнить. Есть человек, который сорвался, — не осудить, а довезти до утра живым.

— Праздник у вас, говорят, — бормочет Иван.

— Дочь выиграла олимпиаду. Осенью будет поступать в медицинский.

— Хорошее дело. Моя тоже когда-то в техникум поступала. Я неделю всем рассказывал.

— Где она сейчас?

— В Липецке. Звонит по воскресеньям. Я иногда трубку не беру, если пьяный.

— Почему?

— Стыдно.

— Ей от этого легче?

Он отворачивается к стене.

— Вы, доктор, чужие ответы быстро находите.

— Работа такая.

— А свои?

Лариса бросает на него предупреждающий взгляд, но Иван уже закрывает глаза. Я делаю вид, что вопрос не услышал.

До четырёх утра состояние стабилизируется. Дежурный врач предлагает мне ехать домой, но я остаюсь заполнять карту. Бумаги можно было бы закончить завтра. Просто за столом в ординаторской никто не спросит, кто мы с Мариной друг другу без дочери.

Перед уходом ещё раз захожу к Ивану. Он спит, капельница доходит до конца. На тумбочке лежит телефон, экран загорается от сообщения: «Папа, позвони, пожалуйста». Я не читаю дальше и переворачиваю аппарат экраном вниз.

Дом встречает темнотой. Праздничные свечи погашены, бокалы убраны. На кухонном столе под крышкой оставлен кусок торта и записка Кати: «Пап, горжусь тобой. Но иногда будь дома».

Ставлю записку у сахарницы. В спальне закрыта дверь, поэтому снова ложусь в гостевой. До будильника остаётся час с небольшим.

Я спас человека от очередного запоя, но не знаю, что делать с собственной жизнью. Эта беспомощность непривычнее любой бессонной ночи.

Глава 2

Утром Марина воюет с духовкой.

— Ну давай, зараза, пеки как положено!

Запах шоколада уже стоит во всём доме, но торт, судя по выражению её лица, ведёт себя как опасный пациент: показатели скачут, прогноз неясный.

— Дверцу приоткрыть? — предлагаю я.

— Сама знаю.

Она приоткрывает дверцу.

На носу у неё мука, волосы выбились из пучка. В такие минуты Марина напоминает ту девушку, на которой я женился: быструю, сердитую, живую. Только раньше её сердили несправедливые оценки в институте и опоздавшие автобусы, теперь — техника, цены и люди, не способные выполнять её планы.

— Кофе будешь?

— Буду.

— Сегодня к шести придут Лида с Валерой, Сергей обещал выбраться. Стол накроем во дворе, если дождя не будет.

— Катя же собиралась к подругам.

— Сходит после. Семья важнее.

В дверях появляется Катя. Волосы собраны кое-как, на щеке след от подушки.

— Я всё слышу. И заранее протестую.

— Протест принят и отклонён, — говорит Марина. — Один вечер посидишь с родителями.

— С родителями, Лидой Петровной, дядей Серёжей и разговорами про цены на сахар.

— Не придумывай.

— Я ничего не придумываю, я это слушаю с десяти лет.

Марина резко ставит чашку на стол.

— Все для тебя стараются. Можно хотя бы не показывать, как тебе противно?

Катя смотрит на меня, ожидая, что я вмешаюсь.

— Три часа, — говорю. — Потом отпустим.

— Два.

— Два с половиной.

— Договорились.

Она уходит наверх, а Марина начинает переставлять уже расставленные тарелки.

— Неблагодарная стала.

— Взрослая.

— Ей восемнадцать.

— В восемнадцать особенно хочется быть взрослой.

— Тебе, может, хотелось. Я родителей слушалась.

Эта фраза объясняет половину наших семейных ссор. Марина всю жизнь считала послушание формой любви. Я — удобством. Катя, похоже, не считает его ни тем ни другим.

К полудню торт спасён. Марина отправляет меня с ней в магазин: купить сок, сыр, зелень и всё, что непременно забывается в последнюю минуту.

На улице тепло. Яблони цветут вдоль дороги, в лужах плавают белые лепестки. Марина рассказывает про ученицу, которая хочет стать космонавтом, и впервые за утро смеётся.

— Говорит: «Что трудного? Сел в ракету и полетел».

— Хорошая профессия. Родительские собрания далеко.

— Тебе бы всё шутить.

— Я стараюсь.

До магазина идём рядом, не касаясь друг друга. Когда-то она брала меня под руку. Не помню, кто первым перестал это делать.

Внутри очередь тянется почти до двери. Перед кассой женщина складывает в тележку макароны, молоко, крупу и два дешёвых пакета сока.

— Зинаида Петровна, а мультивитамин есть? — спрашивает она. — Только не тот, который стоит как половина моей зарплаты.

Я узнаю голос раньше, чем лицо.

Ольга Смирнова поворачивается, видит меня и улыбается.

— О, доктор! Здравствуйте.

Она в джинсах и светлой блузке, волосы распущены. Ничего особенного — и всё же рядом с ней магазин будто становится светлее.

— Здравствуйте, Ольга.

— Я всё собираюсь Петьку к вам привести. После простуды кашель никак не проходит.

— Приводите во вторник или четверг. Если хуже станет — звоните.

Марина рядом напрягается. Я чувствую это ещё до того, как Ольга переводит на неё взгляд.

— А это ваша