Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер Страница 2

за которые она успела возненавидеть себя за то, что не взяла книгу. Пять минут, за которые она успела выучить наизусть микро-трещину на потолке салона и понять, что у женщины через два ряда красные туфли, которые она купила бы, если бы не собиралась на собеседование, где ее будут оценивать по принципу «подходит ли эта кандидатка для нашей компании?» А еще она успела понять, что в левом ухе у нее заложило от перепада давления, и теперь она слышала собственное дыхание как через вату.

Пять минут, за которые он, кажется, ни разу не взглянул на нее.

Но она чувствовала его внимание. Физически. Как тепло от работающего двигателя, он не смотрел, но она знала, что он знает о ней. Знает, что она нервничает. Что ее блузка прилипла к спине. Что она кусает внутреннюю сторону щеки, когда волнуется, и сейчас делает это.

— Ты всегда так напряжена перед важными делами?

Даллас подскочила. Почти буквально, это было неожиданно. Ее колено ударилось о переднее сиденье, и кто-то в первом ряду обернулся с раздраженным лицом. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам — не от смущения, а от злости. Злости на себя за то, что позволила ему застать ее врасплох.

Он улыбнулся. Едва заметно, так, чтобы она видела, но никто другой не заметил.

Она повернулась к нему. Было бы лучше сейчас блефовать?

— Ты всегда так нагло пялишься в декольте?

Он посмотрел на ее грудь — на то, что она видела над воротом блузки — и снова поднял глаза к ее лицу. Медленно. Так медленно, что это было почти оскорбительно. Почти.

— Нет, — сказал он. — Обычно я не пялюсь. Я смотрю. Это разные вещи.

Даллас закатила глаза. Это было автоматически. Ее тело знало, что делать с самодовольными мужчинами, еще до того, как мозг успевал принять решение. Она практиковала этот жест годами, с тех пор как поняла, что смотреть на мужчин с вызовом — единственный способ заставить их замолчать. Или, по крайней мере, сбить с их лиц это выражение уверенности.

— И в чем разница?

— В намерении. Пялятся, когда хотят обладать. Смотрят, когда хотят понять.

Ее пульс ускорился. Она ненавидела, что он так сказал. Ненавидела, что это звучало как вызов. Ненавидела, что ей захотелось ответить. Снова за рулем главенствует овуляция? Даллас была одна уже более двух лет. За это время ей неслабо пришлось попотеть над своими амбициями, карьерой и телом в спортзале, однако в связи с последними пунктами времени у нее осталось крайне мало. Настолько, что разговор с мужчиной мог вызвать неоднозначные чувства. Особенно с ТАКИМ мужчиной.

— И что ты понял?

Он не ответил сразу. Откинулся на спинку кресла, повернул голову к проходу, потом снова к ней. Его глаза скользнули по ее лицу медленно, как будто он читал книгу, которую хотел запомнить до последней буквы.

— Что ты не такая, как думаешь о себе.

Даллас моргнула.

— Что это значит?

— Это значит, что ты думаешь, будто ты неудачница, которая еле держится на плаву. Которая пришла на собеседование, потому что у нее нет других вариантов. Которая боится, что ей скажут «нет», и тогда она не знает, что делать дальше. Но я вижу другое. Я хорошо вижу людей. Почти как очки, которые позволяют видеть всех голыми.

Она открыла рот, чтобы возразить. Закрыла. Он был прав.

— И что ты видишь? — спросила она. Голос прозвучал тише, чем она хотела.

Он наклонился ближе. Еще на пару сантиметров. Теперь она чувствовала его дыхание — теплое, с прежним запахом мяты. Теперь она увидела его татуировку. Черный дракон или змея извивалась вдоль ключицы, пряталась под воротником рубашки. Она хотела проследить линию пальцем. Понять, где она заканчивается.

— Я вижу женщину, которая устала быть той, кем ее хотят видеть, — сказал он. — И которая боится стать той, кем она хочет быть.

Даллас сглотнула. Ком в горле был размером с теннисный мяч.

— Это твой метод? Психологический анализ незнакомок в самолете?

Он усмехнулся. Настоящая улыбка, которая меняет лицо.

— Нет, — сказал он. — Это мой метод знакомства.

Она не выдержала и улыбнулась. Едва заметно, но он заметил. Конечно, он заметил.

— Макс, — сказал он, протягивая руку.

Она посмотрела на его ладонь. Крупную, широкую, с тонкими шрамами на костяшках. Она хотела спросить, откуда он. Потом поняла, что это плохая идея. Хорошая ли идея говорить ему свое имя?

— Алиса, — ответила она, вкладывая свою ладонь в его. Если блеф, то по-крупному. Потому что в конце концов, кто она такая, чтобы не попробовать быть кем-то другим на девять часов?

Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки. Теплые и сухие. Он не отпускал её дольше, чем требовали приличия, на пару секунд дольше. Она чувствовала его пульс — или свой, она не могла отличить.

— Приятно познакомиться, Алиса, — сказал он.

Она знала, что это неправда. Она отдернула руку. Отвернулась к иллюминатору.

Но он всё равно был рядом. Теплый. Девять часов в образе некоей Алисы из самолета начали отсчет. Стоит ли ей придумать этой женщине какие-нибудь дополнительные качества? Может быть, Алиса путешествует по Европе в поисках вдохновения. Или она бежит от прошлого. Или она просто хочет стать кем-то другим. Как и Даллас.

Макс смотрел на ее профиль — идеальный, как у статуи, которую он видел в музее в Риме, — и думал: «Я готов не лететь на эту свадьбу, лишь бы она села ко мне на колени».

Это было больше похоже на обещание, которое его тело давало разуму без его ведома. Потому что тело знало то, что разум отказывался признавать: она была той, кого он искал. Не знал, что искал, пока не увидел. Она была как книга, которую он не планировал читать, но открыл и не мог остановиться.

Её волосы. Темные, с медными прядями, которые вспыхивали на солнце, когда она поворачивала голову. Её шея. Длинная. Хрупкая. Он хотел провести по ней губами, почувствовать пульс под кожей. Её руки. Тонкие запястья. Пальцы, которые сжимали ремень безопасности так сильно, что побелели костяшки. Он хотел разжать их своими пальцами. Хотел, чтобы она расслабилась.

Она была красивой и это было очевидно. Но дело было не в красоте, вокруг было полно красивых женщин. В его мире красивые женщины были как мебель. Дорогая и удобная, а также всегда заменяемая. Однако она была другой. Она была живой и настоящей. Совсем неидеальной. И эта неидеальность делала ее идеальной.

Она закусила губу. Белые зубы впились в розовую кожу, и он