Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко Страница 2

делаю это по памяти, избегая встречь с собой взглядом, но сегодня останавливаюсь. Волосы стянуты. Пучок такой тугой, что резинка тянет кожу, и у основания черепа уже зарождается тупая, пульсирующая боль. Я привыкла к ней. Гладкая серая блузка. Прямая коричневая юбка. Кожа на руках сухая, стянутая от частого мытья жестким мылом — я машинально тру костяшки пальцев, пытаясь унять легкий зуд.

На улице февраль — щербатый асфальт покрыт коркой льда. У проходной привычная очередь, гудят автобусы. Завод живет по своему расписанию, ему абсолютно все равно, сколько мне лет и что я вчера плакала на крыше. Турникет щелкает. Иду по коридору административного корпуса. Запах въелся в стены намертво: старая масляная краска, тонер для принтера, влажная тряпка и растворимый кофе из автомата — кисловатый, с привкусом пластика.

Мой стол в бухгалтерии — третье место от окна. Здесь я абсолютно уверена в себе. Монитор по центру, ежедневник слева, стопка папок строго по датам. Ни фотографий, ни кружки с надписями, ни личных мелочей. Чистый, стерильный стол. Если я завтра исчезну, сюда можно посадить любого, и ничего не придется менять. Единственное исключение — крошечный колючий кактус в пластиковом стакане, который помощница поставила мне три года назад.

Открываю ящик, достаю папку с бланками. Белый лист пахнет типографией. Беру ручку. Рука автоматически выводит шапку: «Генеральному директору ОАО «МашЗавод» Короткову И. Б. от главного бухгалтера Писаревой К. А.», затем: «Прошу предоставить мне ежегодный отпуск...».

Я замираю над датами.

— Так, — шепчу. Вписываю: «с 14 февраля по 6 марта включительно».

Подпись ставлю не сразу. Пальцы зависают над строкой. Внутри поднимается привычный хор:

«Как же отчет?»

«А если без тебя не справятся?»

«А если директор разозлится?»

«А если потом будут смотреть иначе?»

«А если место займут?»

«А если мама узнает и скажет, что ты с жиру бесишься?»

Я ставлю подпись.

Она выходит ровной. Предательски спокойной.

Лариса Петровна за соседним столом чихает.

— Будьте здоровы, — говорю машинально.

— Спасибо, — отвечает Лариса, не отрываясь от декларации.

Мир не замечает, что я только что подписала маленькую революцию.

Встаю. Беру заявление в двух экземплярах. Один себе, один в отдел кадров. Даже в отпуск я иду по регламенту. Это смешно, но так мне легче.

В приемной секретарь Лена пьет чай из большой кружки с котом и листает что-то в телефоне. На блюдце рядом лежит печенье, надкушенное и парочка шоколадных конфет.

— Лен, доброе утро.

Она поднимает глаза.

— О, Кира Александровна. Доброе утро, — Лена улыбается.

— Директор у себя?

— У себя, но настроение так себе. Планерка сорвалась, ИТР на него с утра что-то гнали. Если вы про бюджет — лучше не сейчас.

— Я не про бюджет.

Это звучит почти смело. В животе тут же холодеет.

Стучу.

— Да, — коротко отвечает Коротков.

Кабинет у него большой, с картой завода на стене, кожаным диваном, на котором неудобно сидеть, и фикусом у окна. За стеклом виден цех: кран-балки, красные лампочки, фигуры рабочих в спецовках. Стол завален договорами. Коротков сидит в очках, хмурый, уткнувшись в бумаги.

Я стучу. Три коротких удара. Захожу. Коротков сидит за огромным столом, уткнувшись в документы.

— Кира Александровна, — говорит он, не поднимая головы. — Что у нас по НДС в этом квартале?

— По НДС все в порядке, — отвечаю. Голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. — У меня другой вопрос.

Он поднимает глаза.

— Какой?

Я кладу заявление на стол. Ровно. Текст направляю к нему.

— Мне нужен отпуск.

Он смотрит на лист. Потом на меня. Потом снова на лист.

— Простите?

— Ежегодный отпуск, — говорю я. — На три недели. С четырнадцатого февраля.

Он берет заявление, читает, будто там не стандартная формулировка, а угроза.

— Три недели? — переспрашивает Коротков, нахмурив брови. — Кира Александровна, вы серьезно?

Я складываю руки на коленях, хотя стою. Пальцы сами ищут друг друга, сжимаются.

— Да.

— У нас конец февраля. Квартал. Проверки. Аудиторы. Свод по затратам. Кто это потянет?

Вот оно. Любимая фраза всех, кто годами пользовался чужой надежностью как бесплатным ресурсом.

Кто это потянет?

Я знаю правильный ответ. Я. Всегда я.

Но сегодня я вспоминаю крышу. Вино, которое не выпила. Телефон, который молчал. Блины с закрученными краями. И свое отражение.

— Справитесь, — отвечаю коротко я.

Слово выходит тихо. Не героически. Почти хрипло. Но выходит!

Коротков моргает.

— Что?

Я сглатываю. Во рту сухо.

— Справитесь. Я оставлю инструкции по всем текущим отчетам. Лариса Петровна знает налоговую часть. Нина ведет первичку. Регламенты прописаны. Все критичное я передам до пятницы.

Он откидывается на спинку кресла.

— Давайте так. Возьмите неделю. Максимум десять дней. Отдохнете, вернетесь, и спокойно закроем квартал. Вы же понимаете, без вас…

Он не договаривает привыечное «Без вас никак.».

Я слышала это от многих. От начальства. От мамы. От папы. От коллег. От всех, кто произносил «без тебя» так, будто это комплимент, а на деле — веревка.

— Я не отдыхала четыре года, — говорю я. — У меня накопилось больше шестидесяти дней. Я прошу всего три недели.

— Кира Александровна…

— Илья Борисович, — перебиваю и тут же пугаюсь, что перебила, — Если я не уйду сейчас, есть риск, что потом я уйду совсем... Ну или начну ошибаться. А ошибка главного бухгалтера обойдется заводу дороже моего отпуска.

Коротков смотрит на меня внимательнее. Кажется, впервые за долгое время видит не подчиненного, а человека, который сидит внутри должности и уже плохо помещается.

— Вы увольняться собрались?

— Нет, — говорю быстро. Слишком быстро. — Пока нет. Я просто устала…

Эта фраза оказывается страшнее всех подготовленных. В ней нет закона, регламента, производственной необходимости. Только я. Коротков молчит, где-то под нами глухо ревет станок. От вибрации чуть дрожит стекло в окне.

— Вы у нас лучший сотрудник, — прерывает тишину вознишую между нами, наконец.

Раньше я бы расцвела от этой фразы. Сегодня слышу в ней другое: «Вы удобная».

— Лучший сотрудник тоже человек, — говорю я.

Голос дрожит на слове «человек». Коротков вздыхает, берет ручку, подписывает заявление.

— Три недели, — говорит он, будто выдает не отпуск, а часть печени. — Но к пятнице оставите все так, чтобы любой бухгалтер ночью проснулся и понял, что делать.

— Оставлю, — киваю.

Он откладывает заявление.

— И если за эти три недели решите увольняться — предупредите заранее. Я привык, что вы здесь. Без вас будет тяжело.

Слово «тяжело» звучит почти честно.

— Справитесь, — повторяю я.

На этот раз тише. Не ему даже. Себе.

Выхожу из кабинета. Закрываю дверь аккуратно, без щелчка. Делаю три шага по коридору и понимаю, что ноги ватные. В туалете закрываюсь в дальней кабинке.