Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай Страница 2

Дверь кабинета была приоткрыта.

Я уже подняла руку, чтобы постучать, когда услышала голос Романа.

— Нет, переносить нельзя. Пусть готовят документы к четырём. И скажите Климову: семейные вопросы не обсуждаются через помощников.

Я остановилась.

Не потому, что подслушивать хорошо. Подслушивать плохо. Особенно у дверей кабинета мужчины, который умеет открывать их в самый неподходящий момент и смотреть так, будто ты не просто стоишь в коридоре, а нарушаешь международный договор.

Но слова “семейные вопросы” приклеили меня к месту надёжнее любого регламента.

Роман говорил тихо, но в его голосе была та самая ровная сталь, которую я уже научилась отличать от обычной деловой сухости. Так он разговаривал, когда не хотел показывать, что ситуация задела его глубже, чем положено человеку в дорогом костюме.

— Письмо я видел, — сказал он. — Нет. Дети не должны узнать от посторонних. И тем более из сети.

Посторонние.

Сеть.

Дети.

Моя рука, поднятая для стука, медленно опустилась.

В этот момент дверь открылась.

Конечно.

Я никогда не верила в судьбу как в романтическую даму в длинном платье, которая расставляет людей по местам. Судьба в моей жизни чаще работала как усталая диспетчерша: “Так, Соколова, ты сейчас случайно услышишь то, чего не должна была, а потом сама разбирайся”.

Роман стоял на пороге с телефоном в руке.

Белая рубашка, тёмные брюки, собранный взгляд. Без пиджака он выглядел чуть менее недоступным, но это было обманчиво. Роман Ветров даже с закатанными рукавами мог внушить расписанию чувство вины за опоздание.

Он посмотрел на меня.

Я посмотрела на него.

— Я стучала мысленно, — сказала я.

— Громко?

— Достаточно, чтобы человек с хорошей интуицией открыл дверь.

Он выключил телефон и положил его экраном вниз на край стола.

— Вы давно здесь?

— Если вы спрашиваете как работодатель, то только что.

— А если как человек?

— Достаточно, чтобы понять: сырники, кажется, будут не главной новостью утра.

Роман молчал несколько секунд.

Именно этим он был опасен. Не словами. Не властью. Не тем, что умел смотреть так, будто видел всю твою смелость вместе с её слабой подкладкой. А паузами. В его паузах всегда было больше правды, чем в чужих длинных объяснениях.

— Дети на кухне? — спросил он.

— Ася переехала под стол. Марк делает вид, что его это не развлекает. Семён назначен финансово ответственным за печенье.

— Понятно.

— Нет, Роман Андреевич. Вам не понятно. Это сложная семейная система.

Он чуть прищурился.

— Я собирался спуститься через пять минут.

— Через пять минут Ася может объявить подстолье независимым государством.

— Тогда нам стоит поторопиться.

Он вышел из кабинета, но я не сдвинулась.

— Роман.

Он остановился.

Я редко называла его просто по имени при детях или при Инге Павловне. У нас всё ещё была странная территория между “Роман Андреевич” и чем-то более личным, где каждый шаг звучал слишком громко. Но сейчас имя вышло само.

Он повернулся.

— Что произошло?

— После завтрака, — сказал он.

— Это ответ руководителя или отца?

На этот раз его взгляд стал жёстче.

— Вера.

— Я не прошу подробности при детях. Но если это касается Марка и Аси, мне нужно понимать хотя бы одно: им сейчас что-то угрожает?

Слово получилось резким. Не страшным. Не тем, от которого надо хвататься за спинку стула и драматично смотреть в окно. Но в нём было всё, чего я боялась в этом доме с первого дня: что однажды кто-то извне решит, будто детей можно передвигать по взрослым правилам, как мебель в идеально спланированной гостиной.

Роман посмотрел в сторону кухни, хотя отсюда её не было видно.

— Пока нет.

— “Пока” — ужасное слово. Его вообще стоит запретить в семейном использовании.

— После завтрака я всё объясню.

— Хорошо.

Я сказала это спокойно.

Даже почти убедительно.

Но он всё равно заметил.

— Вера, — произнёс он ниже. — Я не позволю никому причинить детям вред.

— Я знаю.

И это было правдой.

Я действительно знала.

Роман Ветров мог быть чрезмерно строгим, упрямым, невозможным, временами таким закрытым, что хотелось вручить ему инструкцию “Как разговаривать с живыми людьми без протокола”. Но детей он защищал не для вида. Он просто слишком долго путал защиту с контролем.

Мы пошли на кухню вместе.

И, как обычно, стоило Роману появиться в дверях, дом на секунду собрался.

Не так, как раньше, когда все выпрямлялись от одного его шага. Сейчас просто внимание переключалось на него. Марк поднял голову, Ася высунулась из-под стола, Инга Павловна, которая как раз ставила на стол чайник, застыла на полсекунды дольше обычного.

— Папа! — Ася выползла из своего убежища с достоинством женщины, которую обстоятельства заставили жить под мебелью. — Ты будешь сырник?

Роман посмотрел на неё.

Потом на подушку под столом.

Потом на Семёна в салфетке.

— А почему сырник должен быть один?

Ася распахнула глаза.

Марк медленно закрыл тетрадь.

Инга Павловна поставила чайник так осторожно, будто Роман только что произнёс не вопрос о завтраке, а отказ от всех основ цивилизации.

Я тоже посмотрела на него.

— Что? — спросил Роман сухо.

— Ничего, — сказала я. — Просто фиксирую исторический момент: Роман Ветров сам потребовал добавки до первой порции.

— Я ничего не требовал.

— Вы поставили под сомнение ограничение сырников в единственном числе. Это уже шаг к свободомыслию.

Ася захлопала в ладоши.

— Папа свободомыслит!

— Ася, — сказал Роман.

— Что? Это хорошее слово. Вера его придумала?

— Нет, — сказал Марк. — Вера придумывает слова опаснее.

— Например?

— “Обсудим”.

Я рассмеялась.

Роман сел за стол рядом с Асей. Не во главе, не отдельно, не как проверяющий семейного завтрака. Рядом. И это всё ещё было маленьким чудом, к которому я не хотела привыкать слишком быстро, чтобы не перестать его замечать.

Инга Павловна поставила перед ним тарелку.

— Роман Андреевич, у вас через сорок минут звонок.

— Я помню.

— И встреча с юристами в одиннадцать.

Марк сразу посмотрел на отца.

Очень быстро.

Так смотрят дети, которые умеют вылавливать взрослую тревогу по одному лишнему слову.

— С юристами? — спросил он.

Роман взял вилку.

— Рабочий вопрос.

Марк не поверил.

Разумеется, не поверил. В девять лет он