45. Развод. (не) прощу подлеца (СИ) - Ольга Вереск Страница 2

Он промолчал на секунду, будто не ожидал. Потом снова: — Всё не так, как ты думаешь.

О, Господи. Эта фраза. Эта избитая, затасканная, предательская фраза, которой мужчины по всему миру прикрывают свои предательства. Как зонтом от шторма. Я усмехнулась. Не вслух — внутри. Улыбнулась в зеркале и ответила:

— Это же классика, Саша. Прямо как в сериалах. Только там режиссёр скажет «стоп», и всё можно переснять. А тут — реальность. Тут всё на один дубль. Тут я больше не поверю. Он замолчал. Я слышала, как он опёрся о косяк. Словно это ему было тяжело.

— Рит… ты стала чужой, — сказал он. Прямо. Без обиняков. Как ставят диагноз.

И я посмотрела на себя — на эту женщину, стоящую у раковины, с тенью румян на скулах, с глазами, в которых больше нет света. Я посмотрела и сказала:

— А ты стал подлым.

Всё. Это был конец. Не скандальный, не истеричный, не с битьём посуды и проклятиями. Это был конец, как смерть во сне — тихая, резкая, безвозвратная. Я не плакала. Слёзы были бы слишком живыми. Я смотрела в зеркало и думала: вот так выглядит женщина, которой воткнули нож под лопатку. Молча. Из-под одеяла. На кухне, где она кормила, любила, спасала. Которая доверяла. Верила. Терпела. Ждала. Вот она. Рита. Жена. Мать. Больше — никто. Пока.

Глава 1.4

— Мы разводимся, — сказал он.

Без пафоса. Без эмоции. Без тени сомнения в голосе. Словно произнёс это между делом, будто обсуждал прогноз погоды на завтра или цену на бензин. Как будто этим не рушил мир, не опрокидывал мои опоры, не вырывал сердце с корнями. Просто — мы. Просто — разводимся.

Я не сразу нашла в себе голос. Слова в горле застряли, как комки стекла, острые, рвущие связки. Я стояла напротив, обхватив себя руками, будто защищалась от урагана, который только начинал подниматься в комнате, в жизни, в мне.

— Честно? — выдохнула я. — После всего, что мы прожили? После того, как я делала вид, что не замечаю? После тех ночей, когда ты не приходил домой, а я гладила тебе рубашки и надеялась, что, может, ты просто устал?..

Он отступил на шаг. И не потому, что испугался — просто не хотел слышать. Ему было неудобно. Не больно, нет. Не стыдно. Просто… неудобно.

— Я подаю документы, — сказал он. — И подаю на опеку. Сына оставим со мной. А Оля — с тобой. Так будет правильно.

Слово правильно ударило меня в висок. Правильно для кого? Для него? Для Лены? Для показательной новой жизни, где он — идеальный отец, кандидат, мужчина с “всё под контролем”? Я не поверила сразу. И только через секунду осознала, что он не шутит.

— Саша… ты с ума сошёл! — голос сорвался. — Я не отдам Алёшку! Это мой сын! Я рожала его, растила, пела ему, когда он плакал, водила к врачу, когда у него поднималась температура! Я знаю, где у него родинка на лопатке и как он держит ложку, когда злится! Я — мать!

Он выдержал паузу, посмотрел на меня, как смотрят на неудобную сотрудницу, от которой пора избавляться, и сказал:

— Ты не справляешься. У тебя работа, нервы, истерики. Ему будет лучше со мной.

— А Лена? — я шагнула ближе. — Она теперь новая мама, да? Будет ему варить компоты?

Он пожал плечами. Всё то же раздражающе спокойное движение. Всё та же маска человека, которому “надоело”.

— Она моложе, спокойнее, — сказал он. — Понимает меня. Я всё равно его заберу. Не начинай. Суд я выиграю. Ты ж у нас безработная.

В этот момент в голове щёлкнуло. Всё стало ясно, как утреннее солнце после ливня: он не ошибся. Он не сорвался. Он всё просчитал. Холодно. Расчётливо. Сухо. Как бизнесмен, который просто меняет поставщика.

Вот он, мой муж. Вот он, отец моих детей. Вот он — подлец. Самый настоящий. Не потому что изменил, а потому что решал, как делить наших детей, будто они мебель. Потому что смотрел на меня так, как будто я — ничто. Никто. Ошибка, от которой пора избавиться.

Но он забыл одну вещь: мать — не та, что улыбается на фото в Инстаграме. Мать — это та, кто идёт в бой, когда у неё отбирают ребёнка. И если он начал эту войну — он ещё не знает, с кем связался.

Глава 2.1

Судебный коридор пах дешевым дезинфицирующим средством и людскими страхами. Здесь всё было будто выжжено изнутри: стены выцвели от судебных слёз, воздух гудел от чужих историй, а полы скрипели так, будто под ними кто-то хранил сломанные судьбы. Я сидела на скамейке, спиной к стене, руками обхватив колени — поза, знакомая каждой женщине, которая держится, чтобы не рухнуть прямо здесь, под тусклым светом длинных коридоров правосудия. Мой адвокат — молодой, аккуратный, с гладко зачёсанными волосами и равнодушным лицом, из тех, кто смотрит на дела, как на цифры, а не на живую плоть. Он листал бумаги, и я знала: ему всё равно. Он будет говорить, если спросят. Но за меня — не будет биться.

Напротив стоял Саша. Спокойный. Безмятежный. В тёмном пиджаке, свежевыбритый, с тем самым выражением лица, которое когда-то очаровывало, а теперь — вызывало отвращение. Он больше не нервничал. Он уже выиграл — в голове. Его уверенность лилась по коридору, как яд: медленно, терпко, со сладковатым привкусом победы. Рядом с ним — Лена. Нет, не в зале, не официально. Она просто появилась. В белой блузке, с собранными в идеальный хвост волосами и на тонких каблуках, будто явилась не в суд, а на деловой кофе-брейк. Она улыбалась — скромно, но победно. Рядом с ней сидела свекровь — его мать. Взгляд, как лезвие бритвы, с холодным прищуром, от которого дрожали даже пластиковые стулья под ней. Она смотрела на меня, как на врага, который не достоин даже презрения, и шептала что-то Лене, наклонившись к ней слишком близко. Словно родная кровь уже была поделена — как и дети.

Оля сидела сбоку. Моя дочь. Моя кровинка. Мой голос, который когда-то называл меня мамой с такой нежностью, что внутри расцветали поля. А теперь она сидела, уткнувшись в телефон. Белые наушники в ушах. Губы поджаты. Ни одного взгляда в мою сторону. Ни попытки сказать «мама, всё будет