Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух Страница 2

— Лихорадка. Они похожи на маргаритки. Вылечивает лихорадку и артрит. Лихорадочная роса. Лихорадочная роса. Лихорадка.

Наконец вижу свой дом, и моя грудь вздымается. Это не тот дом, который я когда-то делила с семьей; это тот, который мне подарила Лейла после того, как на мой дом упала бомба. Без нее я бы оказалась на улице.

Место Лейлы — наше место, я полагаю, — это одноэтажный дом, стоящий рядом с другими такими же. Все они с пулевыми отверстиями, украшающими стены, как смертельное искусство. Все они тихие, печальные и одинокие. Наш район — один из последних, где дома еще в основном целы. В других районах люди спят под разбитыми крышами или на улицах.

Замок заржавел и скрипит, когда я поворачиваю ключ и кричу:

— Я дома!

— Сюда! — отзывается Лейла.

Мы пришли в этот мир вместе, когда наши матери лежали в одной больничной палате. Она — моя лучшая подруга, моя опора, а поскольку она влюбилась в моего брата Хамзу, то и моя невестка.

А теперь, после всего, что произошло, она — моя ответственность и единственная семья, которая осталась у меня в мире.

Когда Лейла впервые увидела этот дом, она сразу же влюбилась в его причудливую эстетику, и Хамза сразу же купил его для нее. Две комнаты были идеальны для того, чтобы молодожены могли обустроить их по своему вкусу. Она расписала одну из стен от пола до потолка зелеными ветвями виноградной лозы, на другой нарисовала фиолетовые цветы лаванды, а пол покрыла толстыми арабскими коврами, которые я помог ей купить на рынке Souq Al-Hamidiyah. Кухню она выкрасила в белый цвет, чтобы контрастировать с полками из орехового дерева, которые она заполнила различными кружками по своему дизайну. Из кухни открывается вид на гостиную, где в свое время ее художественные принадлежности загромождали каждый уголок. Бумаги, испачканные ее разноцветными отпечатками пальцев, были разбросаны по полу, краска из ее палитры капала с кистей. Много раз я приходила к ней, чтобы застать ее раскинувшейся под мольбертом, с распущенными волосами, уставившейся в потолок и напевающей слова популярной старой арабской песни.

Дом был воплощением души Лейлы.

Но теперь это уже не так. Дом Лейлы утратил свою искру, краски полностью поблекли, оставив после себя серый оттенок. Это просто руины дома.

Я прохожу на кухню, чтобы застать ее лежащей на диване с ромашками в гостиной, и кладу пакет с лавашом на стол. Как только вижу ее, моя усталость исчезает.

— Я подогрею суп. Хочешь?

— Нет, я в порядке, — отвечает она. Ее голос, в отличие от моего, силен обещанием жизни. Это теплое одеяло, укутывающее меня в сладкие воспоминания. — Как прошла лодочная прогулка?

Черт.

Делаю вид, что занята тем, что наливаю в кастрюлю чечевичный суп и зажигаю иглу розжига на портативной газовой плите.

— Ты точно не хочешь?

Лейла садится, ее семимесячный беременный живот растягивает темно-синее платье, в которое она одета.

— Расскажи мне, как все прошло, Салама.

Не отрывая глаз от коричневого супа, прислушиваясь к шипению пламени. С тех пор как я переехала, Лейла постоянно уговаривала меня поговорить с Амом в больнице. Она слышала истории о сирийцах, нашедших спасение в Германии. Я тоже. Некоторые из моих пациентов смогли перебраться через Средиземное море через Ама. Как он находит лодки, я понятия не имею. Но с деньгами все возможно.

— Салама.

Я вздыхаю, макнув палец в суп и обнаруживаю, что он почти теплый. Но мой бедный желудок урчит, не заботясь о том, действительно ли он горячий, поэтому снимаю его с плиты и сажусь рядом с ней на диван.

Лейла терпеливо смотрит на меня, приподняв брови. Ее голубые глаза невероятно огромны, они почти поглощают ее лицо. Она всегда была похожа на воплощение осени, с ее золотисто-красной палитрой русых волос, россыпью веснушек и бледным цветом лица. Даже сейчас, после всех мучений, она выглядит просто волшебно. Но я вижу, как неестественно выпирают ее локти и как осунулись некогда округлые щеки.

— Я его не спрашивала, — наконец говорю я, съедая ложку супа и готовясь к ее стону.

И она издает.

— Почему? У нас есть немного денег...

— Да, деньги, которые нам нужны, чтобы выжить, когда мы доберемся туда. Мы не знаем, сколько он попросит, и, кроме того, эти истории...

Она качает головой, пряди волос падают ей на щеку.

— Ладно, да. Некоторые люди не... достигают земли, но тех, кто достигает, гораздо больше! Салама, мы должны принять решение. Нам нужно уходить! Пока я не начала кормить грудью.

Она еще не закончила, ее дыхание стало затрудненным.

— И не смей предлагать мне уехать без тебя! Либо мы с тобой сядем на корабль вместе, либо никто из нас. Я не буду находиться Бог знает где, напуганная до смерти и одна, не зная, жива ты или мертва. Черта с два это произойдет! И мы не сможем дойти до Турции пешком — ты сама мне это говорила, — она показывает на свой раздувшийся живот. — Не говоря уже о том, что пограничники и снайперы были разбросаны повсюду, как муравьи, и нас бы расстреляли, как только мы вышли бы за пределы территории Сирийской Свободной Армии. У нас есть только один выход. Сколько раз я должна это повторять?

Я кашляю. Суп густо просачивается в горло и, как камни, падает в желудок. Она права. Она на третьем триместре беременности; ни она, ни я не сможем пройти четыреста миль до безопасного места, уклоняясь от смерти на всем пути.

Ставлю кастрюлю на сосновый кофейный столик перед нами и смотрю на свои руки. Их покрывают крестообразные шрамы — следы, оставленные смертью, когда она пыталась лишить меня жизни. Некоторые из них тусклые, серебристые, а некоторые более рваные, новая плоть все еще выглядит сырой, несмотря на то что они зажили. Они напоминают о том, что нужно работать быстрее, преодолевать усталость и спасать еще одну жизнь.

Пытаюсь натянуть рукава, но рука Лейлы мягко накрывает одну из моих, и я поднимаю на нее глаза.

— Я знаю, почему ты не спрашиваешь его, и дело не в деньгах.

Моя рука дергается под ее. Голос Хамзы шепчет в моем сознании с оттенком беспокойства.

Салама, пообещай мне. Пообещай.

Я качаю головой, пытаясь рассеять его голос, и делаю глубокий вдох.

— Лейла, я единственный фармацевт, оставшийся в трех районах. Если я уйду, кто им поможет? Плачущим детям. Жертвам снайперов. Раненым мужчинам.

Она крепко сжимает свое платье.

— Знаю. Но я не буду жертвовать тобой.

Открываю рот,