Город, который нас не помнит - Люсия Веденская Страница 2

Он понял. Без слов. И все же кивнул, принимая ее выбор как собственную смерть.

— Тогда дай мне ночь, — прошептал он. — Одну ночь. Чтобы запомнить тебя живую. Теплую. Мою.

Она потянулась к нему, и их губы встретились — медленно, почти робко, как в первый раз. Но с каждым мгновением поцелуй становился глубже, отчаяннее. Их тела помнили друг друга. Он прижал ее к стене, не разрывая поцелуя, пальцы скользнули под ее платье, и она прижалась к нему сильнее, будто желая раствориться в нем.

«Если это последняя ночь — пусть будет вечностью».

Комната наполнилась дыханием, шелестом одежды, тихим стоном. За окнами гудел город, но здесь, в этой комнате, было только двое — она и он, как две искры в пороховой тьме.

Ночь обнимала их, как будто знала, что другой уже никогда не будет. Ткань ее платья скользнула по полу, как шепот. Данте медленно провел ладонью по ее плечу — так, будто хотел запомнить каждую родинку, каждую линию, как картограф, рисующий последнюю карту своей жизни. Он не спешил. Они оба не спешили. Будто старались растянуть время, которое ускользало, как вода между пальцами.

Они лежали рядом на широкой кровати, тесно прижавшись друг к другу, и Анжела слышала, как стучит его сердце. Он гладил ее волосы, целовал веки, виски, запястья. Там, где бился ее пульс, он задерживал дыхание — будто слушал жизнь, которая уходит.

— Помнишь наш первый поцелуй? — прошептала она, и он кивнул, не открывая глаз. — На кухне, там так пахло базиликом и вином. Ты уронила чашку, — сказал он. — Специально уронила. Он тихо рассмеялся, и этот смех защемил ей сердце.

За окном продолжал гудеть город, но здесь царила тишина. Лампа с зеленым абажуром давно погасла — теперь их освещал лишь бледный свет луны, пробивающийся сквозь полупрозрачные занавески. Анжела лежала на боку, положив ладонь на его грудь, и смотрела, как по его лицу скользят серебряные тени.

— Если бы мы встретились иначе… — начала она. — Мы бы все равно полюбили друг друга, — перебил он. — Хоть в другой жизни. Хоть в аду. — А может, мы и встретились. Просто забыли. — Тогда обещай… — Что? — Если все это закончится… если кто-то из нас… ты найдешь меня. Даже если не узнаешь с первого взгляда. Найдешь. Она не ответила. Только прижалась ближе. Как будто уже прощалась.

В ту ночь они не говорили больше. Слова были излишни. Все, что было между ними, растворилось в прикосновениях, взглядах, тишине. В ее пальцах, скользящих по его спине. В его дыхании, замирающем у нее на коже. Это была не страсть. Это был словно последний путь к вечности. Когда два человека, измученные, сломленные, но еще живые, сливаются в одно целое, чтобы у смерти не осталось ни капли силы.

Под утро она проснулась — и он все еще был рядом. Спал, обнимая ее, как ребенка. С усталым лицом и отпечатками ее губ на ключице. Она не будила его. Только смотрела. И молилась, чтобы рассвет не пришел.

Утро еще не пришло, но тьма уже начала отступать. Серые полосы раннего света пробирались сквозь занавески и ложились на старое кресло у окна, на стопку книг на столе, на его пальто, небрежно брошенное на спинку стула. Комната больше не казалась укрытием — теперь она была капсулой времени, наполненной вещами, запахами, тенями их жизни.

Анжела сидела на краю кровати, поджав ноги, укутанная в плед, и смотрела на Данте. Он спал, положив руку под голову, с приоткрытыми губами, как мальчик. Его волосы спутались, а на щеке осталась тень от ее пальцев. Он казался ей нереальным — как портрет, написанный кем-то, кто слишком хорошо знал, что значит любовь.

Она всматривалась в него, будто запоминала не лицо, а свет вокруг него, тепло, что исходило от его кожи, его дыхание — ровное, глубокое. В этот момент она любила его так, как никогда прежде. Не телом. Не даже сердцем. А чем-то, что было глубже — костным, первобытным, вечным.

Она медленно встала и пошла по комнате, босиком, чтобы не потревожить тишину. Пальцы коснулись спинки кресла — еще помнила, как он сидел здесь, читая ей стихи. Потом — угол письменного стола, где он однажды оставил записку: «Я вернусь, даже если весь мир будет против». Она посмотрела на старую лампу — чуть наклоненную, с выщербленным абажуром. Данте чинил ее однажды целый вечер, ругаясь, смеясь, прикасаясь к ней, как к живому существу.

Каждая вещь здесь была им. Или ею. Или ими.

Она подошла к зеркалу. Смотрела в отражение и не видела себя — только свет из окна, зыбкую тень в волосах, легкий след на ключице. В этой комнате все прощалось. Но не забывалось.

Анжела подошла к кровати и снова села рядом. Он все еще спал, и она тихо, неслышно поцеловала его в висок — едва касаясь. Так, как целуют того, кого не хотят будить, но хотят помнить всегда. Веки его дрогнули. Он почувствовал. Но не проснулся.

Она улыбнулась. И подумала:

«Вот так и запомню тебя. Не воином, не беглецом, не мафиози. А — живым. Спящим. Со мной. Мои».

Он проснулся медленно, будто возвращался с далекого берега, где ничего не болит и не тревожит. Сначала почувствовал тепло — не от солнца, а от ее тела, рядом, под одеялом. Потом — запах ее кожи, терпкий, чуть сладковатый, как чай с лавандой и корицей. Ее волосы щекотали его плечо.

Анжела лежала рядом, смотрела в потолок, будто пыталась запомнить небо, которого не видно. Когда он открыл глаза, она повернулась к нему, улыбнулась — устало, немного грустно, но с той особой нежностью, которая бывает только на грани «еще» и «уже нет».

Он протянул руку, провел по ее щеке, по ключице, и она положила ладонь поверх его. Молча. В комнате было почти светло, но не совсем — как будто само утро не решалось вмешаться.

— Ты всегда так смотришь, когда хочешь что-то спрятать, — прошептал он, не отводя взгляда. — А ты всегда так улыбаешься, когда знаешь, что проиграл, — ответила она, касаясь его губ пальцами.

Он не возражал. Потому что знал: эту