Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме - Иман Кальби Страница 2

Это бастинадо или фаллука. Одна из самых эффективных и изощренных форм наказания и дисциплины в восточных гаремах. Ступни и икры чрезвычайно чувствительны, но синяки и ушибы на них не так заметны для глаз того, кого ты призвана услаждать своим видом…

— Не смей называть великого правителя по имени, рабыня! — слышу я грозное гарканье на арабском.

Хамдан не останавливает экзекутора и дает ему ударить меня снова.

Я борюсь с желанием разрыдаться от шока, глубоко и порывисто дыша…

— Очень самонадеянно было красоваться в моем заливе со своим драгоценным муженьком, Виталина. Мои люди не любят такую наглость…

— Мы не знали… — давлюсь я от эмоций, — мы не знали, что яхта заплыла в залив, Правитель! Мы просто вышли из Омана на прогулку на яхте. Сильное течение и шторм отнесли нас к этим берегам, мы…

— Хватит, — поднимает он руку к лицу, всем своим видом показывая, что я его утомила, — мне не интересны подробности твоих брачных игр, Виталина. И тебе советую о них забыть… Для тебя это уже не актуально.

Он говорит это, а по моему телу бежит волна ужаса…

О чем он?

Где мой муж? Почему он сейчас не здесь, со мной, у его ног…

Он уважаемый человек, с дипломатическим иммунитетом…

Если бы Хамдан это знал, не пошел бы на обострение, я уверена… Это ведь политический вопрос…

— Почему неактуально? Где мой муж, Правитель? Уверена, он объяснит все недоразумения. Наша яхта вторглась в ваши территориальные воды по ошибке. Если нужно заплатить штраф, то…

— Нет, что ты. Ничего платить не нужно. Мы ведь с тобой старые знакомые… Если тебя так интересует, что с твоим мужем, то он в тюрьме. Твоего мужа, Виталина, на рассвете казнят.

В ушах нарастает гул.

Мне плохо.

Физически плохо настолько, что я складываюсь пополам…

— Почему? — голос шелестит, как безжизненный песок в пустыне.

— Потому что я так решил, — усмехается он. Его взгляд без эмоций. Непроницаемый в своей жестокости.

— Господин, — услужливо прокашливается рядом слуга с каким-то толстым блокнотом наперевес, — через пятнадцать минут встреча со сватами… Отец достопочтенной Эльмиры Бен Белла шейх Карини прибыл во дворец…

— Прекрасно, Мамед. Я сам выйду на встречу Шейху. Нужно оказать честь отцу моей будущей четвертой жены.

Я не хочу это слышать. Не хочу это понимать, но понимаю…

Хамдан сам учил меня своему наречию арабского.

Это были горячи уроки, наполненные страсти…

А еще у меня феноменальная способность схватывать языки.

И потому я знаю, о чем они говорят между собой…

А лучше бы не знала…

Он разворачивается, словно бы сразу утратив ко мне интерес, идет на выход.

— Эту куда? В гарем? — уточняет вслед тот, что с блокнотом.

Хамдан снова на меня оборачивается.

Окидывает таким снисходительным, пренебрежительным взглядом, что внутри все сжимается.

— В гарем? Нет… Для гарема она уже не сгодится. Отдай ее в личные служанки к моей первой жене. Пусть помогает Фатиме и делает то, что та прикажет.

Глава 2

Ночь здесь черная настолько, что ты не видишь даже своих рук.

Мне страшно…

Страшно и одиноко в этом мраке неизвестности.

Хочется выть, но кому есть дело до моей истерики?

Еще вчера я была завидной невестой, а сегодня рабыней…

Меня не повели напрямик к Фатиме.

Ее главная служанка высокомерно оглядела меня с ног до головы и сказала, что повелительница уже отдыхает, а меня ей в лучшем случае покажут только к вечеру завтрашнего дня, когда дворец покинет процессия великого шейха Карини.

Меня кинули в темницу. Пережидать.

Туда, где не было света, а на полу- только жесткий матрас.

И темнота вокруг, темнота.

Вздрогнула, когда стены напротив коснулась робкая струя света.

Что это?

Приподнялась на цыпочки.

В узкое окно в решетка сочился лунный свет. Я смогла поймать лишь маленький лоскут неба- и вздрогнуть от того, какими были на нем звезды…

На глаза невольно проступили слезы…

Я вспоминала…

Господи, сколько же я вспоминала за эти часы…

Я помню, как сейчас… Мы рядом с Хамданом. Утопаем друг в друге. Подмосковное небо было натянуто над нами черным бархатом, и звезды казались россыпью алмазов, спрятанных в складках тьмы. Я лежала в его объятиях, слушала, как ровно и глубоко дышит он, и старалась запомнить каждый его вздох, каждый оттенок его голоса.

— Здесь красиво, — сказала я тихо, глядя на Большую Медведицу, которая лениво плыла над нами.

Он улыбнулся — я почувствовала движение его губ у своих волос.

— Красиво, — согласился он, — но ты бы видела, как звезды горят над моей землей. Над землей Сабы.

Он любил рассказывать про свой край…

Даже странно, сколько о нем он помнил, ведь забрали его совсем маленьким…

Я повернула голову, заглянула в его глаза.

— Сабы? — повторила я, словно пробуя вкус незнакомого слова, — почему ты всегда так называешь свою родину?

— Это ее истинное название, — он произнес это почти торжественно, — это древнее имя моей родины, Йемена. У нас звезды — не просто огни. Они — врата. Они висят низко, будто протяни руку — и дотронешься. Ночи там теплые, сухие, и воздух прозрачный. Когда лежишь в пустыне, то небо превращается в океан, а ты — маленькая лодка посреди сияния.

Я закрыла глаза, представляя: горячий песок под ладонью, бескрайняя тишина, и тысячи звезд, которые будто приближаются к тебе.

— И чем они лучше наших? — спросила я упрямо, с легкой улыбкой.

— Лучше? — он усмехнулся в ответ. — Они ярче, острее. Здесь звезда мягкая, как свеча за матовым стеклом. А там — как клинок. Ты смотришь, и она режет глаза, пробивает сердце. У нас нет такого влажного воздуха, как здесь. Там каждый луч доходит до тебя без препятствий.

— А если бы я лежала там, рядом с тобой… я бы видела то же самое, что сейчас?

Он замолчал, и в его паузе было столько нежности, что мне захотелось удержать ее навсегда. Это и есть любовь…

— Ты бы увидела больше. Там есть одна звезда, Сухайль. Вы называете ее Канопус. Она сияет так ярко, что кажется, будто спускается к самому горизонту, почти касается земли. Но здесь… здесь, в России, ты ее никогда не увидишь. Она слишком южная.

— Никогда? — переспросила я, будто не верила, что бывают такие звезды — скрытые, запретные.

— Никогда, — тихо повторил он. — Для тебя Сухайль можно увидеть только у меня, на земле Сабы. Там старики говорят: кто найдет его в небе,