Твои границы - Лина Мур Страница 19

— Плохой день, — бормочет она, делая глоток воды из пластиковой бутылки. — Я ещё в задницу пьяная.

— Фиолетовый, — на автомате говорю.

— Давай сегодня без этого дерьма, Мигель. Мне, правда, хреново.

— Фиолетовый. Это не моя проблема. Пойдём прогуляемся.

— Да ни хрена! Я едва стою, — она раскидывает руки, покачиваясь на месте.

Боже, как же с ней сложно.

— Фиолетовый. Иди за мной и нигде не останавливайся, поняла меня? — спрашивая, смотрю на своё отражение в её солнцезащитных очках.

— Извращенец, я уже всё себе натёрла. Траха не будет, — хмыкает она.

Закатываю глаза и фыркаю.

— Фиолетовый. Если ты считаешь, что у меня есть к тебе интерес, то сильно ошибаешься. Это моя сестра свихнулась на твоём теле, мне же оно отвратительно. Я не пользуюсь услугами девочек по вызову, но не осуждаю. Твой выбор. Твоя жизнь. Твоя грязь. За мной, — командую я.

Она икает у меня за спиной и что-то бубнит себе под нос. Хорошо, что я этого не слышу. Краем глаза замечаю, что она послушно идёт за мной. Вероятно, причина этому — алкоголь. Открыв дверь свободной процедурной, жду, когда Раэлия войдёт, и быстро запираю дверь, занимая комнату.

— Ложись, — говорю ей, показывая на кушетку.

— Так, это всё охренеть, как интересно, но я бы…

— Фиолетовый. Легла на кушетку, Раэлия. Живо, — рявкаю я.

Моё терпение уже на исходе. Я чувствую это. И я ненавижу женский алкоголизм. Столько детей пострадали от таких матерей.

На удивление Раэлия ложится и издаёт стон.

— Я поставлю тебе капельницу. Отрезвеешь быстрее, и пройдёт головная боль, — сухо говорю, отворачиваясь от неё.

— Что? Зачем?

— Ты мерзко выглядишь, Раэлия. И мне хочется воткнуть в тебя иглу, пусть тебе тоже будет немного некомфортно, как и мне сейчас. Чем ты думала, когда напивалась так? Надеюсь, что ты ездила на такси всю ночь, а не…

— Вообще-то, я бросила мотоцикл пару часов назад у бара, который работал.

Боже. Эта девица просто сумасшедшая.

Ладно, нужно взять себя в руки и успокоиться.

Начинаю процедуру, хладнокровно протыкая её вену. На самом деле я не такой уж добрый самаритянин. Мне придётся заплатить за это из своего кармана. Мне нужно было узнать — наркоманка она или нет. Вены у неё чистые. Хотя бы здесь она не умудрилась вляпаться в историю.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает она, приподнимая очки.

Лучше бы она не делала этого. Весь её макияж растёкся, глаза красные, зрачки расширенные. Она курила травку. Потрясающе.

— Затем, чтобы ты пришла в себя.

— Зачем? Какая тебе, на хрен, разница?

— Фиолетовый. Чтобы ты не убила кого-нибудь по неосторожности. Меня беспокоят невинные люди, которые могут пострадать из-за твоей безалаберности.

— Тебя от самого себя не тошнит?

— Сейчас меня тошнит только от твоей вони и того, как ты выглядишь. А с собой я живу в согласии.

Она наблюдает за тем, как я устанавливаю скорость капельницы и снимаю перчатки.

— У тебя были попытки суицида, Раэлия? — спрашиваю её.

— Нет, а должны быть?

Хорошо.

— По всему видимому ты делаешь всё, чтобы умереть. Меня не интересует почему. Меня больше интересует, когда ты добьёшься своего. Как ты думаешь?

— Ты совсем дебил? Я не собираюсь умирать.

— Фиолетовый. Отнюдь. Я врач, Раэлия. У меня большой опыт работы с трудными подростками. Ты как раз под стать им. Обычно они начинают бунтовать и приводят себя в такое состояние, чтобы их заметили, с ними считались и их видели взрослыми. Но не все родители готовы к этому. Зачастую они считают, что их дети должны быть ангелами, лучшими в учёбе, спорте и наседают на них. Родители делают огромную ошибку, когда перекладывают на детей свои несбывшиеся мечты, — бросаю взгляд на затихшую Раэлию.

— Обычно мы отправляем родителям предупреждение о том, что им нужно сходить на терапию. Когда дети снова попадают к нам, а я часто дежурю по выходным, то мы уже настаиваем. Третий раз мы обращаемся в социальную службу.

— А были и такие, кто попадает в третий раз?

— Были, их очень много.

— У них что-нибудь изменилось?

— Нет. Абсолютно ничего не изменилось. Социальные службы не могут обезопасить детей в полных семьях и оказать ту помощь, которая им нужна. К сожалению, чтобы социальная служба хотя бы что-то сделала, нужны веские причины, вроде наркомании, избиений, насилия. Такое тоже было. Были и мальчики, и девочки, подвергшиеся насилию со стороны отчимов или бойфрендов. Тогда подключается полиция.

— Не знала, что твоя профессия такая весёлая, — хмыкает она.

— Весёлая? — огрызаюсь, поворачиваясь к ней. — Насилие ты считаешь весельем, Раэлия? Избиения ты считаешь весельем? Или перерезанные вены, сломанные кости, застрявшие острые предметы внутри гениталий? Это весело? Не знаю, насколько повреждена твоя психика, раз ты считаешь всё это весельем. Это страшно и ужасно, что люди звереют. Родители звереют к своим детям. Дети звереют к своим родителям. В семьях живёт лютая ненависть ко всему живому. Это невесело, Раэлия. Это чудовищно и печально.

— Дети не выбирают своих дерьмовых родителей, но потом у них есть шанс отомстить им, — произносит она, и на её губах появляется кривая ухмылка.

Вот оно. Вот что я хотел получить. Я, конечно, догадывался, что всё это затеяно не просто так, а с огромной обидой на отца. Но чтобы использовать и манипулировать жизнями других людей ради достижения цели, для меня совершенно неприемлемо и отталкивающе. Может быть, я не чувствовал опасности, находясь рядом с ней, потому что её и не было? Я лишь способ, чтобы насолить её папочке?

— Ты знаешь больше меня, — улыбаюсь я.

Ожидаю, что Раэлия ощетинится или снова начнёт ругаться, но она лишь тяжело вздыхает и кладёт голову на подушку.

— У тебя приятный отец, — произносит она. — И очень болтливая сестра. У неё странное влечение ко мне.

— Это точно, — смеюсь я. — Минди моя двойняшка, и она очень любопытная, постоянно активная и порой надоедливая. Ей всегда и всё нужно знать и желательно обо всех. Минди работает с детьми. Она детский психолог. Но в жизни она ведёт себя, как подросток с буйными гормонами.

— Это хорошо иметь такую большую и дружную семью? — хмурясь, спрашивает она.

— Иногда да. А иногда они очень дотошные. Но я люблю их. Для меня они лучшие ребята на свете.

— Ненавижу тебя за это, — рявкает она и швыряет в меня подушкой.

Успеваю поймать подушку и озадаченно смотрю на неё.

— Ненавижу, потому что ты такой охренительно спокойный.

— Фиолетовый.

— У тебя что, не бывает срывов? Тебя не бесят люди? Ты хотя бы раз в жизни бил кому-нибудь кулаком в морду? Или напивался так, что хотелось сдохнуть?

— Хм, нет. На все вопросы мой ответ нет, — отвечаю ей. — У меня нет причин для этого.

— Ненавижу тебя, мудак, — шепчет она, но я не слышу ненависти, а лишь сплошную боль.

— Фиолетовый.

Раэлия закрывает глаза и поджимает губы. Замечаю, как она сжимает кулак. Она контролирует свою боль. Контролирует свои эмоции, которые вызывают эту боль.

— Ты же травматолог? — спрашивает она, приподнимая голову, когда я подхожу к ней и кладу обратно подушку, надавив на её лоб.

— Именно. Ты запомнила, делаешь успехи.

Она прыскает от смеха.

— Посмотри моё плечо по старой дружбе, а? Эти ублюдки отправляют меня на физиотерапию, а я не хочу. Всё настолько плохо?

Раэлия о чём-то просит меня? И это не поджечь чей-то мусорный бак? Это говорит о том, что она начала видеть во мне человека. Это прогресс.

— Конечно, — легко соглашаюсь. — Только не дерись. Ты сама попросила.

— Ладно, потом дам тебе по яйцам. Причину точно найду, — широко улыбается она, и я замираю, глядя на неё.

Раэлия выглядит ужасно, но искренняя улыбка и озорство в глазах делают её абсолютно иной. Красивой.

— Ты долго будешь пялиться на меня? — спрашивает она, сдвигая брови, и я прочищаю горло.

— Обдумывал, с какой стороны надавить, чтобы не причинить тебе боль, но в то же время найти проблему, — быстро отвечаю.

Пальцами касаюсь её плеча и немного надавливаю. Она шипит от боли. Все её тело вытягивается, и по её виду можно сказать, что она испытывает жуткую боль, как будто сломала кость, и перелом открытый, которого, конечно, и в помине нет.

Это так странно. Я не чувствую ни отёка, ни последствий вывиха или перелома, ни воспалённых мышц или лимфоузлов. Ничего. Всё в порядке.

— Ну что? Ещё долго? Я сейчас рожу, блять, — цедит она сквозь стиснутые зубы.

— Фиолетовый.

Если бы она играла, то не потела бы так, как