Пообещай мне это - Ханна Берд Страница 19

— Ты уверен, что в порядке? — спрашивает он, и в его глазах впервые вместо отвращения мелькает что-то другое — тревога, отчаянная.

Брови Подрига хмурятся, он выдёргивает руку. — Конечно. Ты же знаешь, я за руль с пьяну не сяду.

Каллум опускает взгляд на стол, и на лице его появляется осознание. — Верно. Извини.

Подриг всё ещё изучающе смотрит на него — и я буквально вижу, как над его головой загорается лампочка.

— Ты ведь не хочешь поехать с ней сам, а? — спрашивает он. — Раз уж у тебя всего глоток был.

— Нет, — говорим мы одновременно, в унисон, с одинаковой паникой в голосе.

Подриг переводит взгляд с одного на другого, потом кивает. — Ну, ладно. Просто проверял. — Он хлопает Каллума по плечу, а тот всё ещё не поднимает глаз от кольца, оставленного бокалом на столе. — Извини, дружище, но долг зовёт.

— Спасибо, Подж, — шепчу я. Он улыбается, кладёт ладонь мне на спину и мягко направляет к выходу. Последнее, что я вижу — взгляд Каллума, пустой, неразборчивый. Наверное, просто хочет убедиться, что я действительно ухожу.

Холодный вечерний воздух чудотворно действует на меня: остужает пылающее лицо, возвращает к реальности. Подриг подводит меня к машине, открывает дверцу, обходит с другой стороны. На нём тот же спортивный костюм, что и в первый день. Уверена, у него только такие и есть. Или он сам установил себе форму.

— Прости его, — говорит он, заводя мотор. — Не думал, что ты так сильно залезешь ему под кожу.

Я смотрю на прохожих за окном — все кутаются в пальто, спасаясь от надвигающегося холода. Я никогда не была здесь зимой, но помню, как Каллум говорил: дело не в температуре. Ветер — вот что пробирает до костей.

— Я же говорила, мы не друзья, — бормочу.

На красном свете мы останавливаемся. Подриг легко касается моей ноги, отвлекая от окна. Моё дыхание оставляет запотевший круг на стекле.

— Ты знаешь, что он не всегда был таким? — говорит он, глядя прямо на меня. Его лицо становится серьёзным. Он, кажется, ищет что-то в моём взгляде. И находит, потому что его глаза чуть теплеют. — Хотя, кому я рассказываю — конечно, ты знаешь.

Во мне всё сжимается — значит, Каллум рассказал Подригу о нашем прошлом. Впрочем, неудивительно. И всё же стыд накатывает волной. Но любопытство сильнее.

— Не уверена, что понимаю, о чём ты.

Машина снова трогается. Впереди уже виден знак Aldi, и я начинаю чувствовать себя глупо — просила подвезти всего пару кварталов. Потом понимаю: Шивон знала, как близко это место, но всё равно отправила меня на встречу с его друзьями. Упрямая старушка, ничего не скажешь.

Морщины вокруг рта Подрига углубляются, когда он криво усмехается. — Ладно. Раз уж ты умеешь хранить секреты, будем считать, что я этого не говорил. Он мне как брат, не должен я его сдавать… но вы оба явно нуждаетесь в небольшом толчке.

Он паркуется и поворачивается ко мне.

— Не кори себя за то, каким он стал. В нём слишком много злости, накопленной годами. И не только на тебя.

Я хмурюсь.

— А что ещё могло его так злить? У Каллума же всё есть: семья, дочь, мать рядом. Раньше он переживал из-за отца, который их бросил ради жизни в Англии, но теперь-то у него всё хорошо.

Хотя, выходит, именно я пришла и всё испортила.

Подриг качает головой, усмехаясь с горечью. — О, Леона, как же мало ты знаешь.

— Тогда просвети, — говорю я, поджав ноги на сиденье и обняв колени. Так безопаснее. Будто грядущее не ударит по мне напрямую, а проскользнёт мимо.

Он тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам, и серебряные пряди вспыхивают в лучах заходящего солнца.

— Мать Ниам, Кэтрин, ушла от них, когда девочке было чуть больше двух лет. Ей не нравилось быть привязанной, не нравилось, что ребёнок мешает жить. Завела роман и сбежала с любовником в Барселону, когда Каллум узнал.

Он умолял её остаться, говорил, что Ниам нужна мать. Но её решение было окончательным. Она отказалась от родительских прав и больше никогда не возвращалась.

Я сижу в тишине, ошеломлённая и опустошённая. Как же глупо я всё себе выдумала. Считала, что у него идеальная жизнь — дом, семья, стабильность.

Разве я сама не ненавижу, когда люди судят меня по видимости? Когда, глядя на меня и Ника, они улыбались и спрашивали: «А когда у вас будут дети?» — будто это единственный возможный сценарий. Женись, купи дом, роди ребёнка, живи счастливо. В таком порядке.

А я сделала с Каллумом то же самое — приняла картинку за правду.

Сожаление накатывает, тяжёлое и горькое. Потеря отца. Потом — меня. Потом — Кэтрин. Каллум смотрел, как уходят все, кого он любил.

Как я могу винить его за то, что он не хочет меня видеть? Как винить за то, что он пытается защитить Ниам от того же?

Когда я думаю обо всём, через что ему пришлось пройти — через что прошла Ниам, — во мне закипает ярость. Она вспыхивает в венах, как пламя.

— Боже мой, — выдыхаю я. — Как вообще можно бросить собственного ребёнка? Ты получаешь самый прекрасный дар в мире — живое чудо, свою дочь — и просто уходишь, будто она ничто?

Глаза предательски наполняются слезами, и я заставляю себя сделать глубокий вдох — такой, чтобы сдержать бушующий внутри океан боли. Или хотя бы попытаться.

Подриг снова качает головой, глядя в окно, где первые капли дождя начинают тихо отбивать ритм по лобовому стеклу.

— Чёрт его знает, — говорит он хрипло. — Но это разорвало Каллума. Теперь он буквально из кожи вон лезет, стараясь быть для Ниам всем, что ей нужно. Берёт на себя всю боль, чтобы она никогда её не почувствовала.

Сердце сжимается. И всё же в этих словах есть что-то, что немного растапливает лёд внутри меня. Потому что это — тот Каллум, которого я помню. Тот, кто пошёл бы сквозь огонь, лишь бы помочь кому-то в беде. Мужчина, который готов был сделать всё, лишь бы избавить других от страданий.

Перед глазами вспыхивает воспоминание: аэропорт в Дублине. Он стоит там, каменное лицо, без единой эмоции, — только чтобы я смогла уйти. Он знал: покажи он хоть малейшую трещину, я не смогу улететь. Пропущу самолёт, брошу учёбу, мечты, — лишь бы остаться рядом с ним.

Когда мы расстались, между нами осталась тончайшая нить обещания, тянущаяся через океан. Обещание, которое я, как и многие до