Влюблённый жнец - Лола Кинг Страница 18

— В кабинке больше нет мест, — говорит она, положив руку на бедро Ахиллеса. — Ты можешь просто посидеть на коленях у Рена, Марисса.

Я смотрю на табурет, на котором сидел до того, как переместился рядом с Эллой, и который Кирсти решила проигнорировать. Отлично. Проверив время на своем телефоне, я встаю, чтобы избежать попытки Мариссы сесть на меня.

— Ты можешь просто занять мое место. — Я вежливо улыбаюсь ей, а затем касаюсь ее плеча. — Уже поздно, а завтра рано утром у меня тренировка по лакроссу.

— Ой. — Она надувается и наклоняет голову в сторону. — Я думала, тренировки по четвергам? Я иногда прихожу посмотреть на тебя.

Если это не чертовски жутко, то я не знаю, что именно.

— И по выходным. И во многие другие дни недели, — заключаю я, делая шаг назад от группы.

— Ну, чтобы ты знал, я записалась на благотворительный вечер Пич. Скрестим пальцы, и я стану вашей митингующей девушкой!

Я несколько раз моргаю, не в силах подобрать слова, чтобы вежливо отказать ей. Поэтому я сдаюсь.

— Хорошей ночи, — говорю я.

Последнее, что я слышу, — это ворчание Ахилла.

— Попробуй в следующий раз быть немного грубее, — говорит он Мариссе. — Вот так Пич и держит его на поводке.

Я закатываю глаза, уходя, и их голоса исчезают в общем шуме всех присутствующих в баре. В каком-то смысле он не ошибается. Пич, всегда делающая себя недоступной для меня, стала проблемой, а кто бы не хотел отчаянно обладать единственной женщиной, которую не может иметь? Но я одержим ею не из-за этого.

Это... все. Нет ни одного поступка, который бы сделал ее непривлекательной для меня. Нет ни одного недостатка, который я бы не принял. Ни одного качества, которое я не хотел бы взрастить, и ни одной слабой частички, которую я не хотел бы защитить всем своим существом.

С этими мыслями я снова иду к ее дому и поднимаю свое тело на балкон.

Проверить, спит ли она. Отпереть дверь. Проскользнуть внутрь без единого звука.

Свет все еще горит. Она заснула в сидячем положении на своей кровати, три подушки лежат между ней и изголовьем. На ней по-прежнему толстые черные очки, которые она утром поменяет на контактные линзы. На коленях у нее ноутбук, экран которого теперь черный, а вокруг разбросаны бумаги и книги.

Я хмыкаю, обнаружив, что мне легче, чем обычно, пробираться к ней при включенном основном свете. Я беру банку энергетического напитка, которая находится в одной из ее рук, ее расслабленные пальцы едва удерживают ее, и качаю головой, когда вижу остальные три банки на полу. Она, должно быть, очень измучена, если все же заснула с четырьмя такими напитками в организме.

Именно тогда, когда я иду, чтобы выбросить все банки в мусорное ведро возле ее стола, я вижу это. Маленькая пачка белых таблеток, едва спрятанная под книгой, бумажный сверток рядом с ней и белая пыль на деревянном столе.

— Пич... ты чертова идиотка, — бормочу я про себя.

Я смотрю на таблетки и читаю выгравированные на них буквы.

Она чокнулась... Риталин.

Я молча злюсь на нее за то, что она так поступила со своим телом и мозгом. Я снова проверяю время, подходя к кровати. Сейчас едва ли два часа ночи. Что же она за человек такой, что проспала все то дерьмо, которое приняла?

— Я так зол на тебя, — шепчу я, забирая ее ноутбук и кладя его рядом с ней на кровать.

Я медленно сдвигаю очки с ее лица, кладу их на прикроватную тумбочку и, как можно деликатнее, тяну ее вниз, пока она не ложится, а не опирается на подушки. Чудо, что она не просыпается.

Мое сердце замирает, когда она начинает двигаться, бить ногами по одеялу, пока одна из ее ног не оказывается свободной. И не только ноги... Я вижу всю ее задницу. И на ней нет ничего, кроме стрингов.

Я не успеваю отодвинуться, как она продолжает извиваться, и вот она уже использует мое предплечье так же, как обычно использует подушку: обнимает его и упирается в него щекой.

Ох. Черт.

С моим ростом наклоняться вниз неудобно и некомфортно, а выпрямиться я уже не могу, так как моя рука у нее в заложниках. Ругаясь про себя, я опускаюсь на колени у ее кровати. Вид у меня такой, будто я собираюсь молить Господа о сохранении моей души. Вот только я стою на коленях не перед богом... а перед женщиной, которой я уже привык поклоняться.

Я провожу свободной рукой по лицу. Мне по-прежнему прекрасно виден ее упругий зад, от которого у меня в конце концов встает.

Я стою на коленях у кровати единственной женщины, которая заставляет мое сердце биться, пока она спит в гребаных стрингах. Это, должно быть, какая-то больная шутка.

Кто-то наверху наказывает меня за то, что я был так груб с Мариссой.

Прижав ее шею к внутренней стороне моего предплечья, я чувствую, как сердце Пич бьется гораздо быстрее, чем должно. Это неудивительно, ведь она принимает энергетические напитки и риталин, и это сгущает мою кровь от беспокойства. Теперь это все, о чем я могу думать.

— О, Пич, — вздыхаю я, лаская ее щеку своим дыханием.

— Почему? — Я не могу удержаться от того, чтобы не ласкать ее лицо. — Почему ты так сурова к себе, Беда?

Играя с ее волосами, я замечаю, как секутся концы прядей, обрамляющих ее лицо. Она их грызла. Чем больше я смотрю на ее волосы, тем больше думаю о том, как бесполезно было Мариссе красить свои. Она никогда не сравнится с Пич. И дело не в цвете волос, не в том, чего она хочет в постели, и не в том, какая она злая. Марисса не может сравниться с тем, что я чувствую, глядя на женщину прямо передо мной.

Она не может конкурировать с тем, что я стою на коленях перед Пич до четырех утра, когда она решает пошевелиться во сне и освободить мою руку. Она не может конкурировать с тем фактом, что я совершенно забываю о том, что мне нужно рано вставать на тренировку, все то время, что я нахожусь здесь. И уж точно она не сможет конкурировать с тем, что я забираю риталин с собой, когда ухожу, потому что я ни за что не позволю этой ураганной женщине накачивать себя наркотиками, когда ей вздумается.

Марисса и