Тень твоей гордости - Ася Зарецкая Страница 17

Через час я вызвал частного детектива. Это был мутный тип по фамилии Громов, работавший на меня уже лет пять: собирал информацию на партнёров, копал под конкурентов, иногда — под своих же топов, если я подозревал слив. Я никогда не просил его копать под Эмму. Мне это не приходило в голову. Она была моей — так я думал. Моей территорией, моей собственностью, моим воздухом. Я не проверял воздух на чистоту. Я просто дышал.

— Корсаков, — он вошёл без стука, сел в кресло напротив, положил на стол коричневый конверт. Я заметил, что конверт заклеен неровно, будто второпях. Громов нервничал. — Я достал всё, что ты просил.

— Докладывай.

— Эмма Александровна Ветрова. Уволилась две недели назад. Сейчас — старший вице-президент по стратегическому развитию в корпорации «Воронов». Офис на Адмиралтейской, кабинет с видом на Исаакий.

Я сжал подлокотники кресла. Второй раз за день. Кожа снова жалобно скрипнула.

— Дальше.

— Она не просто работает, Корсаков, — Громов выдержал паузу, и мне захотелось его ударить. Просто встать и въехать кулаком в этот его самодовольный, прокуренный рот. Я не ударил. Я ждал. — Она живёт у него.

Я ничего не сказал. Внутри что-то оборвалось — не с треском, а с глухим, влажным звуком, как рвётся ткань, которую долго тянули и наконец добили.

— Загородный дом Воронова в Репино. Три этажа, свой пляж, охрана. Её видели выходящей оттуда утром во вторник, в среду и сегодня. В его машине, с его водителем. Без косметики, в домашней одежде.

— Фотографии.

Он вытряхнул из конверта пачку снимков. Они веером разлетелись по столу, и я увидел…

Эмма смеётся. Она сидит за столиком ресторана, свет свечи падает на её лицо, и это лицо — я знал его семь лет — сейчас выглядит по-другому. Расслабленное, мягкое, без той вечной тени между бровей, которая появлялась каждый раз, когда я давал ей очередной список задач. Напротив сидит Воронов и что-то говорит, подавшись вперёд. Его рука накрывает её пальцы. Она не отдёргивает руку. Она переплетает свои пальцы с его — я вижу это на снимке, и от этого жеста внутри меня что-то лопается, как перетянутая струна.

Следующий снимок: они выходят из театра — она в чёрном платье, с укладкой, он придерживает её за локоть. Ещё один: набережная, ветер треплет её волосы, она кутается в плащ, а он снимает свой шарф и накидывает ей на плечи. Она поднимает голову и смотрит на него — снизу вверх, с улыбкой. Я никогда не видел у неё такой улыбки. Ни разу.

И последний. Утро. Она выходит из особняка в Репино — волосы распущены, на плечах мужская рубашка, явно не её размера. Поднимает лицо к солнцу, улыбается. Ей хорошо. Ей действительно хорошо без меня.

Я смотрел на фотографии и не мог дышать. В груди что-то сжалось — не метафорически, а буквально, физически, как будто кто-то взялся за рёбра изнутри и медленно сдавливал. Я знал её смех. Я знал этот жест — когда она поправляет волосы за ухо. Я знал родинку на левом запястье, которую видно на снимке, и знал, что она стесняется этой родинки и никогда не носит браслеты. Я знал всё — и никогда не говорил ей, что знаю. Никогда не говорил, что замечаю. Никогда не говорил, что мне не всё равно. Я просто брал — её время, её силы, её тело, её жизнь — и не думал, что однажды чаша переполнится и она уйдёт.

— Что ещё? — голос был чужой, хриплый. Я не узнал его.

— Они подали заявление в ЗАГС. Брак фиктивный, по нашим данным, — ради репутации Воронова перед госконтрактом. Но… — Громов замялся, и я увидел, как он на секунду отвёл взгляд. — По поведению не скажешь, что фиктивный. Ужины, театры, совместные выезды. Он дарит ей цветы. Она улыбается. И она перевезла к нему вещи — личные, не только рабочие. Фотографии, книги, её старый плеер. Она не собирается возвращаться.

Я молчал. В голове билась одна мысль: фиктивный брак. Бумажка. Для репутации. Но цветы — не бумажка. Улыбка — не бумажка. Рука, накрывающая её пальцы, — не бумажка. И эта грёбаная рубашка на её плечах — тоже не бумажка.

— Корсаков, ты в порядке?

— Пошёл вон.

Он встал, собрал снимки в конверт — я остановил его жестом.

— Оставь.

Громов пожал плечами и вышел. Я остался один. Щёлкнул замок двери, и в кабинете стало тихо — только гул кондиционера и стук дождя за окном. Я сидел и смотрел на рассыпанные фотографии, и каждая из них была как нож, который медленно входит под ребро. Я не отводил взгляд. Я заставлял себя смотреть. Это было моё наказание.

Я не помню, сколько времени просидел так — час, может, два. Свет за окном потускнел, в кабинете стало темно, но я не включал лампу. Разложил перед собой снимки и разглядывал каждый, как следователь на опознании, выискивая детали, которые ранили бы ещё больнее. Её рука в его руке. Его пальто на её плечах. Утреннее солнце на её лице — она выходит из чужого дома в чужой рубашке, и она счастлива. Счастливее, чем я видел её за все семь лет.

Я потянулся к бару, налил виски. Выпил залпом, налил снова. Рука дрожала — я смотрел на неё с удивлением, как на чужую. У меня никогда не дрожали руки. Я боксировал с восемнадцати лет, я мог держать удар и держать стакан, я контролировал тело так же, как бизнес. Сейчас пальцы подрагивали, и виски выплёскивался на стол, на фотографии, на её улыбающееся лицо. Я вытер рукавом пиджака и выругался сквозь зубы.

Я вспоминал. Не цифры, не контракты, не слайды презентаций. Её. Она стоит в приёмной, поправляет мне галстук — быстрый, точный жест, пальцы прохладные, касаются шеи. Она сидит в машине рядом со мной, дождь заливает окно, она молчит, но я чувствую её тепло боковым зрением. Она в кабинете, за полночь, собирает бумаги, я говорю: «Оставь, поедем домой», — и она поднимает глаза, и там — надежда, которую я гасил раз за разом, сам того не замечая. Я гасил её каждым «потом», каждым «давай завтра», каждым «ты