Целься в сердце - Наталия Леонова Страница 17

— Я не на трибуне. Я в коридоре.

Он взял ее за плечи — сжал, не больно, но ощутимо. Его пальцы были горячими, влажными от пота. Она почувствовала, как ее тело на секунду обмякло, а потом снова напряглось.

— Ты сильнее. Она просто бесит тебя. Используй это.

— Она играет грязно, отвлекает, провоцирует. — Голос дрожал, и она ненавидела себя за это.

— А ты ведешься. Перестань.

Он тряхнул ее за плечи. Не больно — отрезвляюще.

— Слушай меня. Когда она тянет время, делай вид, что тебе все равно. Стой спокойно, смотри на нее, улыбайся. Это ее бесит. Когда поднимает руку перед твоей подачей, не смотри на нее. Смотри на мяч.

— Ты даешь мне советы против своей же сборной? — спросила она, и в голосе прозвучало не раздражение, а удивление.

— Я даю советы женщине, которая мне нравится.

Арина замерла. Сердце пропустило удар — и тут же забилось как бешеное. Она смотрела в его серо-зеленые глаза и не могла вымолвить ни слова. Ей хотелось спросить: «С каких пор?», «Почему сейчас?», «Что это значит?». Но язык прилип к небу.

— Мирко… — начала она, но он перебил.

— Не сейчас. Иди и выиграй.

Он отпустил ее плечи, отступил. Она почувствовала, как его тепло ушло, и на секунду ей стало холодно.

— Я буду на трибуне. На самом верху. Когда выиграешь, посмотри туда. Я буду смотреть на тебя.

Арина кивнула. Не смогла вымолвить ни слова. Только кивнула и развернулась.

Она пошла обратно к корту, но внутри все дрожало. Не от страха. От того, что он сказал. От того, что он здесь. От того, что между ними что-то меняется, и она не может это остановить. И не хочет.

Спина стала прямой, шаги — уверенными. Злость на Милицу не прошла, но она перестала быть липкой, горячей. Она стала холодной, как сталь.

Второй сет начался с ее подачи.

Арина вышла на линию, подбросила мяч, посмотрела на Милицу. Та, как обычно, копошилась у задней линии, поправляла хвост, медленно выходила на позицию. Арина не ждала. Она подала — эйс. 15:0.

— Я не готова! — крикнула Милица.

Судья поднял руку: переигровка.

Арина посмотрела на Милицу. Спокойно, без злости. Улыбнулась одними губами. Снова подбросила мяч — эйс. 15:0. Теперь без переигровки.

Арина брала гейм за геймом, не давая Милице ни шанса. Она не смотрела на трибуны, не смотрела на Милицу. Только на мяч. Удар — точка. Удар — точка. Счет 6:1.

Третий сет. Милица устала. Ее провокации уже не работали. Она пыталась затягивать время, но судья сделал предупреждение — за превышение времени. Милица всплеснула руками, заспорила. Арина стояла на своей линии, перебрасывала ракету из руки в руку, смотрела в сторону — как будто ее не касалось.

Когда Милица подала, Арина принимала жестко, била в угол, выбегала к сетке. Она была быстрее, злее, точнее. Счет 5:2 в ее пользу. Матч-пойнт.

Милица подала в аут — двойная ошибка.

Конец.

Арина подняла ракетку, не улыбнулась. Трибуны взорвались аплодисментами. Она вспомнила его слова: «Посмотри туда» — и подняла голову. На самый верхний ярус, в дальний угол. Среди теней она разглядела его фигуру. Мирко смотрел на нее. Она не помахала, не улыбнулась — просто задержала взгляд на секунду дольше, чем нужно. Он чуть склонил голову. Короткий, почти незаметный жест. «Я видел».

Глава 18. Мадрид. Победа и поражение

Арина проиграла финал.

Счет был не разгромным — 4:6, 7:5, 3:6. Немка, двадцатая ракетка мира, играла выше своего рейтинга, но это не оправдание. Арина проиграла потому, что после полуфинала с Милицей не осталось сил. Не физических — ментальных. Каждая провокация Милицы высосала из нее больше, чем она думала.

Она стояла под душем, уставившись в кафель. Вода была горячей, почти обжигающей, но она не чувствовала. Тело помнило каждый мяч, каждую ошибку. Плечо ныло — перегрузила подачу.

В номере она упала на кровать лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и бессонницей. Часы на тумбочке показывали десять вечера. Мирко выиграл свой финал за час до ее матча — она видела табло, когда выходила с корта. 6:3, 7:5. Красиво, без шансов для соперника.

Он не писал. Она — тем более.

В одиннадцать раздался стук. Короткий, уверенный.

Арина не встала.

— Уходи, — сказала она в подушку. Голос прозвучал глухо, и она сама не поняла, хочет ли, чтобы он ушел.

Дверь открылась. Щелчок замка. Шаги — тяжелые, но мягкие, ковролин глушил.

— Ты не заперлась, — сказал Мирко.

— Значит, подсознательно хотела, чтобы ты вломился. — Она сказала это с вызовом, но внутри все сжалось: да, хотела. Знала, что он придет. Ждала.

— Я не вломился. Я пришел.

Она села на кровати, откинула волосы с лица. В зеркале напротив увидела себя — растрепанную, красные пятна на щеках, глаза опухшие. Она не плакала, но все лицо кричало об истерике. Она ненавидела себя за это.

— Поздравляю с победой, — сказала она сухо.

— Спасибо.

— Иди празднуй. Твоя команда, наверное, ищет тебя.

— Я сейчас там, где хочу быть.

Он сел на край кровати, не спрашивая разрешения. Матрас скрипнул, пружины прогнулись под его весом. От него пахло шампанским — кто-то все же успел поздравить — и его собственным гелем для душа. Победный запах, смешанный с усталостью. Арина почувствовала, как ее дыхание сбилось.

— Ты играла хорошо, — сказал он.

— Я проиграла.

— Ты отдала все силы. Это видно. И ты выиграла у Милицы.

— Это был полуфинал. Не финал.

— Арина.

Он взял ее за руку. Пальцы горячие, шершавые. Она не отдернула. В груди все стихло на мгновение, а потом пульс сорвался в галоп. Она чувствовала, как его пульс — спокойный, ровный — передается через ладонь.

— Посмотри на меня.

Она подняла глаза. Серо-голубые, красные от бессонницы и невыплаканных слез. Он смотрел в упор, и в его взгляде не было жалости. Только то, от чего ей хотелось плакать еще больше.

— Ты проиграла один матч, — сказал он. — Не карьеру. Не жизнь. Один матч.

— Я не хотела проигрывать вообще.

— Никто не хочет. Но это часть игры. Ты научишься.

Она усмехнулась — горько, криво.

— Ты научился?

— Каждый день учусь.

Он отпустил ее руку. Она почувствовала, как тепло ушло, и на секунду ей стало холодно. Но он не отошел. Просто сидел рядом, глядя прямо перед собой.

— Я пропускаю Рим, — сказала Арина. — Артем сказал, что я перетренировалась. Нужно восстановление. Две недели дома.

— Две недели?

— Да. —