Торн - Хлоя Уолш Страница 17

Ноа

У меня никогда не было стабильной домашней жизни в детстве.

Мои родители были чертовой катастрофой и направляли меня в сторону тюремной жизни с того дня, как я родился. Все плохие вещи, которые я когда-либо делал, были и для них, и из-за них. У меня никогда не было шанса на нормальную жизнь.

Я ни черта не умел читать, потому что пропустил много школьных занятий в детстве. Меня даже не отправили в обычную школу, пока мне не исполнилось семь лет, и даже тогда мы так часто переезжали, что у меня так и не было возможности где-то обосноваться — не то чтобы моим родителям было до этого дело.

Их не волновало, что я могу делать со своим умом, только то, что я могу делать со своими кулаками. Я вспомнил, как впервые вышел на ринг. Мне было шесть, и я выступал против мальчика, которому было девять. Этот парень так сильно меня избил, что я плакал. Я быстро понял, что показывать слабость — ошибка, и после того, как я получил побои от отца, меня бросили обратно на ринг и сказали: — Бейся или умри.

Бейся или умри.

Три слова, которые были моими молитвами перед сном.

После того дня я больше никогда не плакал. Я закалился. Я перестал чувствовать.

Но я знал, что у меня есть одна причина поблагодарить своих родителей.

Их ебанутость держала меня в чистоте.

Опыт, который я пережил в детстве, был причиной того, что я мог сохранять ясность ума в этом месте. Наркотики были так же легко достать, как стакан воды, и я был бы чертовым лжецом, если бы сказал, что меня не искушало.

Черт, я хотел забыть обо всем дерьме, как и любой другой придурок в этом месте, но ещё больше я хотел не быть похожим на своих родителей.

Поэтому я использовал свои лучшие качества и тренировался в тренажерном зале так сильно, как только мог, при каждой возможности; работая до чертиков.

Я принимал каждый бой, на который меня здесь вызывали, и уничтожал каждого противника. Я был безжалостен, потому что ничего не боялся, и я был непобедим, потому что мне нечего было терять.

Проигрыш не имел для меня значения.

Смерть значила еще меньше.

Кто бы ни бросил мне вызов, ему пришлось бы положить меня в мешок для трупов или сдаться, как суке, потому что я не чувствовал боли и не проявлял никаких угрызений совести.

За последние два года у меня было больше боев, чем я мог вспомнить — сломал больше костей и пролил больше крови — и это абсолютно не помогло мне сдержать гнев внутри меня.

Гнев из-за того, что меня бросили.

Чертова ненависть из-за того, что меня подвел единственный человек, которому я доверился.

Торн...

Иногда по ночам я заставлял свой разум притворяться, что ее никогда не существовало. Просто было легче жить в отрицании, чем жить с гребаным предательством, болью и проклятой пыткой всего этого.

Но потом были и другие ночи.

Ночи, когда я мечтал о том, чтобы поцеловать свою девушку; чувствовать ее тело против моего, плоть против плоти, никаких преград. В те ночи воспоминания о том, как я был внутри нее, составляли мне компанию. Мысли о Торн, обнаженной и раскрытой подо мной, составляли мне компанию ночью.

Сжимая свой член в кулаке, я представлял, как трахаю ее в каждое отверстие ее тела, каждую ночь из своей тюремной камеры. Запертый в тишине, я мысленно рисовал ее образ на потолке своей камеры.

Ее карие глаза.

Эти пухлые мясистые губы.

Эти длинные светлые волосы, которые я обожал, и ее дерзкий дух.

Было время, когда я бы сделал для этой девушки все, что угодно. Все, что угодно. Я бы содрал кожу с другого мужчины, чтобы она была в безопасности. Но она предала меня самым ужасным образом — бросила меня, когда я больше всего в ней нуждался.

Не то чтобы я не привык к тому, что меня подводят и предают.

Я привык.

Черт, вся моя жизнь состояла из разочарований за разочарованиями, но с Тиган я всегда знал в глубине души, что нашел что-то другое — особенное.

Что-то постоянное.

Она была полной противоположностью каждой женщины, которую я когда-либо знал. Она никогда не хотела меня ради моего члена, или моих кулаков, или популярности, которая приходила от общения с местным плохишом. Тиган никогда не интересовалась ничем из этого дерьма. Она видела это насквозь — она видела меня настоящего.

Вот почему это было так чертовски больно. Клянусь богом, ничто никогда не причиняло мне такой боли, как она.

Теперь у меня был только гнев.

Мой гнев и моя жажда мести.

— Ты сдвигаешь горы в этом месте, Мессина, — заявил Лаки позже тем же днем, когда он вошел в нашу камеру.

Подойдя к тому месту, где я лежал на кровати, он сунул руку в штаны, прежде чем бросить полдюжины пачек сигарет мне на колени. — Ты хорошо поработал с Кэмпбеллом, — сказал он, ухмыляясь. — Бедняга все еще писает кровью.

— Ему нужно научиться сдерживать свои эмоции, — сказал я своему сокамернику. — Парень борется со своими чувствами. Это никогда не бывает хорошо.

— Это хорошо для нас, — парировал Лаки с дерьмовой ухмылкой на лице, когда он присел и вытащил маленькую бутылочку янтарной жидкости из носка. — Это чертовски здорово для нас.

— Я буду в тренажерном зале, — сказал я ему, отказываясь от бутылки, когда Лаки предложил мне глоток. Схватив пакеты, я засунул их в дыру в матрасе, прежде чем подняться на ноги и направиться по коридору к единственному нужному мне месту.

ГЛАВА 12

Тиган

— Ты сказала люблю, — прошептал Ноа, держась надо мной и улыбаясь мне сверху вниз. — Ты сказала, что любишь меня.

Мои щеки покраснели. — Да, и что?