Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин Страница 17

Он не вернулся.

Эта мысль родилась где-то глубоко внутри, маленьким, холодным семенем сомнения, и теперь она прорастала сквозь все мои естества, опутывая внутренности ледяными побегами, цепкими и неумолимыми. Где он сейчас? Неужели он там, в той самой светлой студии на Ленинском проспекте, которую мы вместе выбирали несколько месяцев назад, радуясь удачной инвестиции, строя планы о том, как будем сдавать ее в арену молодым специалистам? Неужели он растянулся на том диване, что мы долго и придирчиво выбирали в салоне, споря о цвете обивки, но в итоге остановились на том самом, теплом песочном оттенке, потому что он напоминал нам о песке на том самом пляже в Коктебеле, где мы были двадцать лет назад? Дышит ли он тем самым воздухом, который пахнет еще не выветрившимся запахом свежего ремонта, краски и нового ламината, запахом начала, а не конца? А может, он лежит в постели, на том матрасе, что мы тестировали вместе, смеясь, как дети, падая на него в магазине, и который я в итоге заказала, потому что он был идеально жестким для его спины и в меру мягким для меня? И спит ли он, обняв ее, прижавшись к той юной, упругой коже, которая еще не знала ни тягот материнства, ни бессонных ночей у кроватки больного ребенка, ни морщин, проступающих у глаз от смеха и слез, прожитых вместе?

Я зажмурилась, пытаясь вытереть эти картины из своего воображения, но они были настойчивее меня. Вместо них поплыли другие образы, старые, выцветшие, как дорогие сердцу фотографии. Наше первое море. Я помню соленый вкус его губ после долгого заплыва, помню, как он нес меня на руках по гальке, смеясь моим жалобам, что камешки больно впиваются в босые ноги, а солнце садилось за горизонт, окрашивая воду в багряные и золотые тона. Помню его лицо, залитое слезами, но сияющее таким безмерным счастьем, когда он впервые взял на руки нашу крошечную Нелли, завернутую в розовый конверт, и прошептал ей что-то, чего я не расслышала, но что заставило ее маленькие пальчики сжаться вокруг его большого. Помню, как мы красили стены в нашей первой общей квартире, крошечной хрущевке, доставшейся нам от бабушки, и как мы оба были перепачканы белой краской с головы до ног, и он нарисовал мне сердечко на щеке, а я ему — смешную рожицу на лбу, и мы смеялись до слез, валяясь на застеленных газетами полах, пахнущих свежестью и будущим. Каждое из этих воспоминаний когда-то было моим сокровищем, теплым местом, куда я могла мысленно вернуться в трудную минуту, но теперь они превратились в острые лезвия, обернутые в бархат ностальгии, которые вонзались в самое нутро, причиняя почти физическую боль, потому что принадлежали уже не нам, а каким-то другим людям, жившим в другой реальности, которой больше не существовало.

Я лежала и слушала, как в гостиной отсчитывает секунды маятник больших напольных часов, подаренных нам на свадьбу родителями Игната. Их мерный, размеренный стук был единственным звуком, нарушавшим полную немоту ночи. Каждый удар молоточка по металлической струне отзывался в моей голове эхом, словно отсчитывая время не вперед, к утру, а назад, к тому моменту, когда все было иным, цельным и прочным. Каждый «тик» был каплей, точившей камень нашей общей жизни, и теперь этот камень был разрушен, а капли все падали и падали, напоминая мне о бренности всего, во что я так слепо верила.

Не знаю, сколько времени прошло, может, час, а может, три, когда я услышала, как по коридору проходят легкие, осторожные шаги Нелли. Они замерли у двери Васиной комнаты, потом раздался тихий стук, едва различимый, и скрип открывающейся двери. Я приподнялась на локте, инстинктивно прислушиваясь, но за дверью царила та же гнетущая тишина. Ни единого слова. Через несколько минут дверь снова скрипнула и закрылась, и шаги Нелли приблизились к моей комнате. Она постучала так же тихо.

— Мам, ты не спишь? — ее голос прозвучал устало и глухо, пробиваясь сквозь деревянную преграду.

— Нет, входи, — ответила я, и мой собственный голос показался мне чужим, осипшим от непролитых слез.

Она вошла, закутанная в свой клетчатый домашний халат, и села на край моей кровати. В свете луны, пробивавшемся сквозь щель в шторах, ее лицо казалось бледным и очень взрослым.

— Я хотела поговорить с Васей, — тихо сказала она, глядя куда-то в сторону, на темный силуэт комода. — Спрашивала, как он, не хочет ли чаю, может, просто посидеть вместе… Но он не захотел ни о чем говорить. Он просто лежал, отвернувшись к стене, и молчал. А когда я попыталась настаивать, просто сказал «отстань» таким тоном… таким пустым. Я его никогда таким не видела.

Она обхватила свои колени руками и вздохнула, а я почувствовала, как острое лезвие вины вонзилось в меня еще глубже. Это я обрушила на него этот груз, это я заставила его смотреть в глаза той чудовищной правде, что разрушила его веру в отца, в нашу семью, в незыблемость нашего общего мира.

— Я все испортила, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Мне не нужно было говорить ему все так прямо, так жестоко.

— Мам, нет, — Нелли повернула ко мне свое серьезное лицо, и в ее глазах читалась непоколебимая уверенность. — Ты сказала правду. Правду, которую он имел право знать. Ложь была бы куда жесточе. Он бы все равно узнал, но чувствовал бы себя обманутым дважды — отцом и тобой. Сейчас ему больно, да. Очень больно. Но он переживет это. Мы все переживем.

Она положила свою теплую руку поверх моей холодной, сжимающей край одеяла.

— А ты? Как ты? — спросила она, вглядываясь в мое лицо, и я поняла, что никакой макияж не скроет от нее следов бессонницы и горя.

— Не знаю, — честно призналась я, глядя в потолок, где причудливые тени сплетались в неузнаваемые узоры. — Я просто лежу и думаю. Вспоминаю. И не могу поверить, что все это кончилось. Что он не вернется. Что завтра наступит день, в котором не будет его привычных ритуалов — утреннего кофе, просмотра новостей, споров о том, кто поедет за Васей с тренировки. Все рухнуло в один миг.

— Он вернется, — сказала Нелли с внезапной