Семь лет между нами - Эшли Постон Страница 17

Он фыркнул от смеха.

— Смешно, но я знаю одну такую в Лос-Анджелесе. Она это ненавидит, но платят хорошо, так что остается. Я бы не смог. Все заказывают одно и то же — низкоуглеводное, низкокалорийное, кето, детокс, вегетарианское, что угодно, но без души. Совсем неинтересно.

— Ну да, а работать в ресторане, где приходится готовить одно и то же каждый день, — это, конечно, верх творчества?

Он закатил глаза.

— «Одно и то же каждый день», — передразнил он, скрестив пальцы в воздухе. Потом придвинул стул ближе, и его глаза загорелись, как штормовое небо перед бурей. В них легко было утонуть. Я почти почувствовала, что могу.

— Лимон, во-первых, меню сезонное. А во-вторых, практика — залог мастерства. Как еще ты узнаешь, как приготовить идеальное блюдо?

Меня это зацепило. Что же за еда могла так его вдохновлять? Я наклонилась ближе к столу.

— А что делает его идеальным?

— Представь, — начал он, и его голос был мягким и сладким, как ириска. — Мне восемь лет, и я впервые еду в Нью-Йорк с мамой, сестрой и дедом. Пока мама водила сестру по своим любимым местам, я пошел с дедом в маленький ресторан в Сохо. Он был так рад. Всю жизнь работал на джинсовой фабрике, но всегда мечтал быть поваром. Он зачитывался кулинарными журналами, готовил для друзей, семьи — на дни рождения, праздники, вечеринки, просто по пятницам, при любом удобном случае. И сколько я себя помню, он всегда хотел попасть в этот ресторан. Я тогда не знал, что это заведение мирового класса, с мишленовскими звездами на стене. Я просто знал, что дед обожал шефа там — Альбера Готье, гения кулинарного искусства. Мне было все равно, я был ребенком и просто хотел поесть, но дед был счастлив. Он заказал какой-то стейк тартар, — его губы тронула мягкая, ностальгическая улыбка, осветившая его взгляд, — а я взял pommes frites. И моя жизнь изменилась.

— Pommes… что?

— Картошка фри, Лимон. Это была обычная картошка фри.

Я уставилась на него.

— Твоя жизнь изменилась из-за картошки фри?

Он рассмеялся — ярко, звонко, искренне, и сказал, к моему удивлению:

— Чаще всего нас меняют вещи, которых мы меньше всего ожидаем.

На секунду у меня сжалось сердце, потому что это было прямо в духе моей тети. Одна из тех жутких фраз, которые обычно пишут на открытках.

— В любом случае, — продолжил он, откидываясь в кресле, — у деда так и не вышло открыть свой ресторан, но он любил готовить и передал эту любовь мне.

Он говорил легко, но не смотрел на меня.

— У него в прошлом году диагностировали деменцию. Странно видеть, как человек, на которого ты всегда равнялся, этот несокрушимый, энергичный мужчина… медленно становится все меньше и меньше. Не в размерах, а просто… ну, да.

Я вспомнила последние месяцы с тетей. Как она тоже становилась меньше и меньше, словно мир вдруг стал для нее слишком большим. Я сглотнула ком в горле, сжала пальцы в кулаки под столом, пытаясь сдержаться, хотя, казалось, ему было нужно объятие.

— Мне жаль.

— Что? — удивился он, затем быстро натянул на лицо беззаботную улыбку. — Нет, нет, все в порядке. Ты спросила, что делает еду идеальной. Вот это.

Он махнул рукой на наши почти пустые тарелки.

— Еда — это искусство. Идеальное блюдо — это не просто то, что ты ешь, а то, чем ты наслаждаешься. В кругу друзей, семьи, даже незнакомцев. Это опыт. Ты пробуешь, чувствуешь, переживаешь историю, рассказанную через сочетание вкусов, которые раскрываются у тебя на языке… Это магия. Это романтика.

— Романтика? Серьезно?

— Абсолютно, — ответил он почти благоговейно. — Ты же знаешь, о чем я. Чизкейк, о котором ты мечтаешь еще несколько часов спустя. Мягкий свет свечей, тарелка с сыром и хороший бокал вина. Опьяняющая насыщенность густого рагу. Воздушные обещания золотистой булки бриошь.

Страсть в его голосе была заразительна. Я с трудом сдержала улыбку, пока он рисовал для меня эту картину словами, жестикулируя в воздухе, увлекаясь все больше и больше. Его радость заставила мое сердце сжаться — не от грусти, а от какого-то странного, незнакомого мне прежде чувства. Тоски по тому, чего я никогда не испытывала.

— Лимонный пирог, от которого сводит зубы от удовольствия. Или кусочек шоколада в конце вечера — мягкий и простой.

Он резко встал из-за стола, открыл холодильник, что-то достал и бросил мне.

Я поймала. Завернутый в фольгу шоколад.

— Романтика, Лимон, — сказал он. — Понимаешь?

Я повертела шоколад в пальцах. Нет, подумала я, глядя на этого странного рыжеволосого парня в растянутой футболке и потертых джинсах, с татуировками веточек кинзы и других трав на руке. Но, возможно, мне бы хотелось понять.

И это была опасная мысль.

У меня тоже были запоминающиеся приемы пищи, но я бы не назвала ни один из них романтическим — по крайней мере, не в том смысле, о котором говорил он. Бег по аэропорту с бургером в одной руке и посадочным талоном в другой. Поздние ужины под навесами во время дождя, потому что внутри не было мест. Пряные крендели, купленные у уличных торговцев. Круассаны из безымянных пекарен. Вчерашний обед в «Оливковой ветви» с вином, которое оказалось слишком терпким.

— Видимо, я просто никогда не ела идеального блюда, — наконец сказала я, кладя шоколад на край стола. — Мне всегда казалось, что я не на своем месте в таких вот заведениях, о которых ты, наверное, говоришь. Постоянно боюсь выбрать не ту ложку, заказать не то блюдо или… не знаю. Неправильно подобрать вино к мясу.

Он покачал головой.

— Я не об этом. Ресторан не обязательно должен быть дорогим, с тарелками, на которых больше соусов, чем самой еды…

— Чего?

— Вот именно. Это неважно. Вкусную еду можно найти и в семейных заведениях, и в мишленовских ресторанах.

— И в первом случае требуется меньше утягивающего белья. Или, вот идея — можно просто остаться дома и съесть бутерброд с арахисовой пастой и джемом.

— Можно. Но что, если бы это был твой последний ужин?

Я моргнула.

— Ух ты, резко как-то.

— Ты бы все равно осталась дома и съела этот бутерброд, если бы знала?

Я нахмурилась, задумалась. А потом кивнула.

— Думаю, да. Моя тетя всегда делала мне такие бутерброды, когда я приезжала к ней в гости, потому что готовить она не умела.