Тень твоей гордости - Ася Зарецкая Страница 15

Она замерла.

— А как надо?

— Не знаю, — я потёр лицо ладонями. — Эмма как-то делала. Может, спросите у неё?

— Я пробовала, — Лена опустила глаза. — Она не берёт трубку.

Я кивнул. Мы помолчали.

— Ладно. Идите.

Она вышла. Я остался один, в кабинете, где каждый предмет напоминал об Эмме. График на стене — она вешала. Подставка для ручек — она выбирала. Календарь с маркировкой моих командировок — она заполняла на год вперёд. На столе лежал ежедневник с обложкой из тёмно-зелёной кожи — её последний подарок. Я открыл его на сегодняшней странице: пусто. Ни одной записи. Она ушла, и всё, что было её, перестало существовать.

За окном начал зажигаться город. Фонари зажглись жёлтыми пятнами. Я сидел в темноте, не включая свет, и смотрел, как капли дождя стекают по стеклу. Семнадцатый час. Восемнадцатый. Я не двигался.

В кармане завибрировал телефон. Я вытащил его, посмотрел на экран. СМС с незнакомого номера.

«Глеб Владимирович. Это Ветрова Эмма Александровна. Приношу официальные извинения за нарушение трудовой дисциплины. Заявление об увольнении оставлено у секретаря. Подписывать не требуется, так как это увольнение по собственному желанию. С уважением, бывший старший ассистент генерального директора Э. А. Ветрова».

Я перечитал три раза. Сухо, официально, без единой эмоции. Как и все её письма. Как все её доклады. Как все её «спокойной ночи», сказанные в телефон, когда я звонил ей в час ночи с требованием найти пропавший файл.

Я сжал телефон так, что экран треснул. Чёрная трещина пересекла её имя — «Эмма Ветрова» — и разделила его пополам.

В кабинете никого не было. Только тишина, пустая чашка из-под холодного эспрессо и обрывки заявления — всё ещё на полу. Как напоминание. Или как приговор.

Я смотрел на трещину на экране и думал:

«Она ушла. А я даже не знаю название её духов».

Вечером я вернулся в особняк на Крестовском. Дом встретил меня тишиной — не той, что раньше была для меня роскошью, убежищем от бесконечных переговоров и чужих голосов. Раньше я ценил эту тишину. Теперь она была не убежищем, а ямой. Я вошёл в прихожую, скинул пальто. Оно упало на пол мокрым комом — я даже не нагнулся. Прошёл в гостиную, налил виски. Четверть стакана, потом ещё четверть, доверху плеснул воды из-под крана — лёд закончился позавчера, и я не купил новый. Мне было плевать.

В доме всё ещё пахло ею. В спальне — духами. В ванной — шампунем с лавандой, который она привозила откуда-то из командировки. На кухне — кофе, её утренним ритуалом, который я считал само собой разумеющимся. Я открыл холодильник. Контейнеры с едой стояли ровными рядами, каждый подписан её аккуратным почерком: «ПН — паста с креветками», «ЧТ — рыба под сливочным соусом». Она готовила на неделю вперёд, чтобы я не заказывал доставку. Я не просил. Она просто делала. Я захлопнул дверцу так, что задребезжали бутылки в дверце.

Я ходил из комнаты в комнату, как зверь в клетке, — и везде натыкался на неё. В гардеробной — пустая вешалка, где ещё вчера висело её серое пальто. Я помнил, как она надевала его утром, и оно шуршало, когда она поправляла воротник. Я никогда не говорил, что это пальто ей идёт. На тумбочке — книга, которую она читала перед сном. Что-то по саморазвитию, с дурацким названием вроде «Семь навыков высокоэффективных людей». Я тогда посмеялся: «Ты и так слишком эффективная». Она улыбнулась — уголками губ, почти незаметно — и продолжила читать. Закладка лежала ровно посередине. Она никогда не бросала книги недочитанными. Только меня бросила.

На кухонном столе стояла кружка с надписью «Лучшему ассистенту». Её подарили маркетологи на прошлый Новый год. Она тогда рассмеялась — впервые, кажется, за весь корпоратив. Я сидел во главе стола и даже не спросил, что её так развеселило. Я вообще редко её о чём-то спрашивал. Я только требовал.

Я сел на кровать — на нашу кровать, хотя теперь она была только моей. Сжал в руке её подушку, поднёс к лицу. Запах почти выветрился, остался только слабый, прозрачный след — как от её духов, как от неё самой в моей жизни. Я вдыхал этот призрачный запах и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое, горячее. Не злость. Не обида. Стыд.

Я вспомнил, как сегодня утром пытался написать ей «прости» — и не смог. Слова застревали в горле, пальцы не нажимали на кнопки. «Прости» — это было не из моего лексикона. Команды, распоряжения, выговоры — вот что я умел. Вспомнил, как вчера, после того, как она ушла, я поехал в ту кофейню на углу, куда она забегала каждое утро. Я даже не знал, что она туда ходит, — пока охранник не сказал: «Эмма Александровна всегда там капучино берёт, перед работой». Я заказал капучино, как у неё вместо любимого эспрессо. Оказалось, она брала его без сахара, с миндальным молоком. Я не знал. Шесть лет — и не знал.

Вспомнил корпоратив прошлой осенью. Я поднимал тост, называл по именам всех ключевых сотрудников: «Андрей, спасибо за отчёт. Марина, отличная презентация. Сергей, молодец, что закрыл сделку». А она сидела в углу, с бокалом воды, и смотрела на меня. Я не назвал её. Я даже не посмотрел в её сторону. А она всё равно подготовила весь вечер — рассадку, меню, подарки для партнёров. На следующее утро она подала мне кофе, как обычно, и ничего не сказала.

Я понял: она была со мной каждую минуту, каждый день, каждый чёртов час — а я не видел её. Ни разу. Я видел функцию. Инструмент. Ассистента. Но не женщину, которая промокла под дождём, пока искала мне кофе. Не женщину, которая подписывала контейнеры с едой, чтобы я не пропустил обед. Не женщину, которая любила меня — а я даже не спросил, как её зовут по-настоящему.

Зазвонил телефон. Мать. Я снял трубку, чувствуя, как в груди сжимается знакомый холодок. Мать никогда не звонила просто так. Только с приговором.

— Да.

— Глеб, — голос сухой, как газетная бумага, без интонаций. Она никогда не тратила время на приветствия. — Ты уволил единственного человека, который тебя терпел.

Я молчал. В висках стучало.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что ты натворил.

— Понимаю, — выдохнул я. Голос сел, словно я не пил несколько дней.

— Нет, не понимаешь. Ты