Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак Страница 15

Глава 24

*Сергей*

Август подарил нам неделю вдвоём. Теплицы отошли Валюхе с Галюсей.

— Иди-иди, молодожён, без тебя огурцам спокойнее.

Ферма — Грише, а телефоны — в ящик комода, под замок. Ключ Люба спрятала. Куда — не сказала. Я, честно говоря, и не искал.

А медовый месяц по-деревенски выглядит так.

Рыбалка на заре. Туман над рекой, поплавки, тишина — и моя жена, которая через сорок минут вытаскивает щуку. Больше моей. Значительно больше моей. О чём мне и сообщается — сразу, потом через двадцать минут, потом за обедом, потом перед сном, в порядке колыбельной.

— Серёж, а помнишь, какая у меня щука была?

— Люба. Прошло шесть часов.

— Хорошее — не забывается. Это тебе не сельсовет, тут результаты объективные. Взвешиваемые.

Купание в реке — до гусиной кожи, до синих губ, как зелёные и влюблённые. Она плавала, как в юности. Саженками, отфыркиваясь, и кричала, что вода как парное молоко, что было наглым враньём, но враньём счастливым.

Костёр на берегу. Печёная картошка, обожжённые пальцы. И разговоры — до рассвета, все двадцать лет, по кругу, но уже без боли. Она рассказывала про Москву — теперь смешно: про клиентку, требовавшую покрасить её «в цвет успеха», про Тёмочку, который однажды две недели «искал себя» на моём диване — то есть на её диване, — и нашёл только пульт. Я — про Таньку, про то, как мы оба мучились и делали вид, что так и надо, потому что «люди же живут».

— Знаешь, что странно? — сказала она, глядя в огонь. — Я столько лет тащила эти чемоданы. Обиды, вину, «а если бы». А поставила — и всё. Легче. Надо было просто поставить. Двадцать лет носила — а разгрузка заняла одно лето.

— Логистика, — сказал я. — Твоё слабое место. Сама говорила.

Она запустила в меня картофелиной. Я поймал. Съел. У нас в семье ничего не пропадает.

А ночью мы лежали на сеновале — на настоящем, с дырой в крыше, которую я принципиально не чиню, потому что через неё видно звёзды, а звёзды через крышу — это, если хотите, моя единственная архитектурная композиция.

— Слушай, — сказала она вдруг, — а помнишь, ты мне в двадцать лет пообещал показать, где раки зимуют?

— Люба. Это была угроза. Ты мне тогда крапивой шею обстрекала.

— А прозвучало как приглашение на свидание. Я, между прочим, поэтому и влюбилась. Думаю: какой затейник. Раки, зимовка, экскурсионная программа.

Я смеялся так, что с перекрытия посыпалась труха, а внизу возмущённо загоготал Богдан — он теперь сопровождал нас повсюду, самоназначенный телохранитель.

И вот тогда, среди этого смеха, трухи и гусиного возмущения, я понял окончательно. Не «наладилось». Не «стерпелось». Не «нормально живём, не хуже людей». Счастье. Простое, как хлеб, тёплое, как сеновал в августе. И такое же необходимое.

— Серёж, — сонно пробормотала она мне в плечо. — А что мы будем делать, когда медовая неделя кончится?

— То же самое, — сказал я. — Только с телефонами.

— А ссориться будем?

— Обязательно. Я уже тему приготовил. Про то, чья щука была больше.

— Моя.

— Вот и поссорились. Спи, жена.

Она уснула, улыбаясь. А я лежал, смотрел на звёзды сквозь дыру в крыше и думал, что если бы тот дурак с гордо поднятой головой, который не пришёл на станцию двадцать лет назад, знал, что всё равно всё сбудется, — он бы, наверное, не поверил.

И правильно. Такое надо не знать. Такое надо прожить.

Эпилог

Год спустя…

Люба

* * *

Теплицы процветают — уже четыре гектара, прикупили по весне у района, и Вадиковы «Гусиные озёра» могут утереться премиум-сегментом. Ферма выросла до полутора тысяч голов. На накладных я гордо пишу «семейный агрохолдинг "Гусиный рай — Гусевские грядки"», и Сергей каждый раз ржёт, а сам, я видела, заказал табличку. Бронзовую.

Милана перевелась поближе, приезжает через выходные и уже неплохо разбирается в сортах томатов — гены, куда денешься. Валька заявился весной — сам, без денежных вопросов, — прожил две недели, чинил с отцом крышу (не сеновала — сеновал с дырой неприкосновенен, «архитектурная композиция», ага) и как-то вечером сказал: «Пап, а тут вообще-то ничего». В переводе с Валькиного это признание в любви. Сергей потом два дня ходил и светился, как наш свежепокрашенный столб.

Тёмочка, по слухам, живёт у мамы. Мама, по тем же слухам, уже дважды намекала, что мужчине его возраста пора бы... Тёмочка ищет себя. Пульт нашёл, себя — пока нет.

А ещё — да. Я беременна.

В сорок три. Да, мы сами в обмороке. В приятном таком, продолжительном обмороке, из которого не хочется выходить. Фельдшерица наша, тётя Зина, сообщила новость всей очереди, не отходя от кабинета, и деревня три дня гуляла так, будто это общее достижение. В каком-то смысле — общее: ставки на имя уже принимаются, Нюра расчехлила ведомость.

— Конопля!!! — несётся через огород. — Ты зачем лейку взяла?! Тебе нельзя таскать!

— Она пустая, Конопля!

— Всё равно!

Он подхватывает меня на руки — прямо с лейкой — и несёт в дом, ворча, как старый трактор на подъёме:

— Никакого сладу. Всё сама, всё сама. Сорок три года — а как девчонка с крапивой. Вот рожу тебе помощника — будете вдвоём меня доводить...

— Это я тебе рожу, вообще-то.

— Не принципиально. Хозяйство общее.

И замирает посреди двора — со мной на руках, — и смотрит на мой живот так, что я каждый раз таю, как то мороженое, которое он мне возит из райцентра по первому требованию и без. Здоровенный мужик, глава, гроза района, укротитель гусей — а перед животом моим стоит навытяжку, как перед начальством.

Гуси по-прежнему лазают в теплицы — Богдан прогрыз уже третью дыру, и мы оба делаем вид, что не знаем, кто. Мы по-прежнему ссоримся — качественно, с огоньком, с хлопаньем калиткой — и миримся ещё качественнее, о чём осведомлена собака с конца улицы и, боюсь, не только она. Валюха с Галюсей руководят теплицами и моей жизнью в равных долях. Митяй сидит на лавочке и всем рассказывает, что это он нас поженил, — и знаете, пусть рассказывает, доля правды тут есть.

Иногда, вечером, я выхожу на крыльцо — нашего теперь дома, посередине бывшей межи, мы его достроили к зиме, — смотрю на теплицы, на гусей, бредущих с реки, на свет в окне,