Бывшие. Всё ещё моя - Алёна Баженова Страница 15

Я впился в него взглядом.

— Но, — он поднял палец, — прежде чем я подпишу хоть одну бумагу — ответь. Ты готов, чтобы твой сын узнал об этом, когда вырастет?

Мои пальцы впились в подлокотники.

— Он поймёт.

— Поймёт что? Что его отец уничтожил мать, чтобы доказать свою правоту? — Аким резко выпрямился. — Я знаю Дашу три года. Она не сломается. Она будет драться до конца. И ты останешься в её памяти как монстр.

Я вскочил, опрокидывая кресло, Аким встал следом за мной.

— Ты на её стороне?!

— Я на стороне твоего сына! — Аким не сводил с меня жёсткого взгляда. — А ты ослеплён яростью, Сань. Очнись!

Мы стояли нос к носу, дышали как быки перед схваткой.

— Что ты предлагаешь? — прошипел я.

— Перестань быть мудаком.

Я замер.

— Она тебя боится, — Аким выдохнул. — Перестань давить — и увидишь результат.

— А если это не поможет?

— Тогда хотя бы сын не будет ненавидеть тебя.

Я опрокинул виски одним глотком.

— Чёрт.

— Да, — Аким хмыкнул. — Любовь — не бизнес. Здесь нельзя просто купить лояльность.

— Ты не понимаешь, — прошипел я, сжимая кулаки.

Аким тяжело вздохнул:

— Сань, а ты сам-то хоть раз задумался, почему она так поступила?

— Потому что она эгоистичная сука!

Аким положил руку мне на плечо:

— Не думаю. Слушай, я не говорю, что она права. Но если ты сейчас пойдёшь в атаку, то потеряешь их обоих навсегда. Даже если сын останется у тебя, ты его всё равно потеряешь. Ребёнок не должен быть оторван от матери. Тебе ли не знать об этом.

Я потянулся за бутылкой, но Аким отодвинул её:

— Хватит. Ты и так на взводе.

Мы сидели молча, пока в камине потрескивали дрова.

— Что же мне делать? — спросил я наконец.

Аким ухмыльнулся:

— Для начала — перестань ломать мою мебель. Потом — купи ей цветы.

— Цветы? — я фыркнул. — Ты с ума сошёл?

— Нет, это ты сошёл с ума, если думаешь, что судебными исками вернёшь семью.

Я потёр лицо руками:

— Она даже разговаривать со мной не захочет.

— Тогда начни с малого. Пришли няню, чтобы помогала. Купи коляску получше. Покажи, что ты думаешь о них, а не только о себе.

Я задумался. В голове мелькнул образ Даши — как она устало качала нашего сына.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. — Попробую.

Аким хлопнул меня по спине:

— Вот и славно. А теперь иди наверх и проспись. Завтра уже будешь думать здраво.

Чёрт возьми, как бы мне ни хотелось признаваться, но, Аким, кажется, был прав.

Пора менять тактику.

Глава 17

Холодный, яркий свет резал глаза. Я лежал на кровати в гостевой Акима, ворочаясь и никак не мог заснуть. Даже виски не помог. Голове бесконечно крутились мысли о Даше, слова Аким и матери. Это всё бесило, выворачивало нутро. Я не привык думать в таком ключе. Да наверно я перегнул палку. Да, я был не прав, что был резким.

Но другая мысль: если продолжу давить, то сломаю её совсем, а значит, потеряю сына. Он вырастет и поймёт, что его отец был тварью. Не так я себе представлял отношения со своим первенцем. Я всегда хотел семью, крепкую, дружную, а не вот это всё. Я сверлил потолок, закинув руку за голову. А идей как вернуть Дашу так и не прибавилось. Бегать за ней на коленях и умолять я точно не буду.

Телефон на тумбочке взорвался вибрацией. «Отец». Время — без семи шесть. Это только он мог позвонить так рано.

— Ты где? — его голос, как всегда, раздражённый. — Какого хера ты вообще уехал? И где мой внук?

Слышу, как мать на заднем плане пытается его остановить.

Я сжал челюсть, едва сдерживаясь, чтобы не послать его — Они у её родителей. Там и останутся.

На той стороне — мёртвая тишина, после которой в детстве обычно летела оплеуха или подзатыльник. Я ждал.

Потом — короткий, презрительный хриплый звук. — У её… родителей. — Он растянул слова. — И ты это ейразрешил? Ты, похоже, совсем потерял контроль над своей женой?

— Мы разведены, если ты не забыл, — ответил я. — И она имеет полное право видеть своих родителей.

— «Имеет право»? Ну-ну, — процедил он со злостью. — Не думал, что ты настолько туп. Сначала ты женился не на той. Потом допустил развод. А теперь ещё и выпустил её из-под контроля. Ты чего ждёшь? Чтобы она обокрала тебя? И вместо того чтобы показать, кто здесь хозяин, ты сдулся? Распустил сопли и отпустил? Слабак.

Слабак.

Слово вонзилось в самое сердце детской боли, что я так старательно давил в себе годами. Отец всегда будил во мне злость и ненависть, объясняя, что это самое лучшее топливо в достижении целей. Я должен был взорваться в ответ такой же яростью, доказывая, что я «сильный». Как он.

Но в этот момент неожиданно увидел в нём себя. Я был такой же жёсткий, безжалостный, ломающий Дашину волю, её покой, её право быть матерью на своих условиях. Тот, кто считает, что любовь и право на ребёнка можно отстоять только силой, страхом и контролем. Слабак, который боится потерять, и поэтому давит. Как он боялся потерять контроль над матерью и надо мной.

Стало тошно. От самого себя.

Я не хотел быть его отражением. Я не хотел, чтобы мой сын через двадцать лет сжимал телефон так же, как я сейчас, слушая, как я унижаю его. Чтобы женщина, которую он полюбит, смотрела на него с таким же страхом и ненавистью, как Даша смотрела на меня.

Голос в трубке бушевал — …Немедленно езжай, забирай ребёнка! А её, если упирается, выкидывай за порог! Ребёнок — это продолжение фамилии, он должен расти в правильной среде, поднашим контролем, а не среди каких-то…

— Заткнись.

Я сказал это негромко. Но на другом конце поток брани резко оборвался.

— Заткнись, — повторил я ещё раз. Громче. — Мой сын — это мой сын. И он будет там, где я посчитаю нужным ему быть. Моя женщина не «баба» и не «истеричка» и сам решу, когда она вернётся. И «правильную среду» длямоего сына буду определять я, а не ты.

В трубке было тихо, даже дыхание не было слышно. Я представлял лицо отца — багровеющее от ярости, от того, что его сын вдруг переметнулся на сторону врага. Совершил неслыханное — восстал против отца.

— Ты… ты понимаешь, что ты только что сделал? — в трубке раздался его презрительный голос.

— Да, — ответил я