После развода. Право на отцовство - Юлия Бонд Страница 15

Хорошо это или плохо — мне пока не понять. Но одно было очевидным: Олег готов сделать Эмина воскресным папой благодаря моей беременности. Я же теперь от него никуда не денусь. Это мы оба прекрасно понимали.

В пятницу вечером, когда я увязла за чтением книги, зазвонил мобильный. Взглянув на экран мобильного, я быстро поднялась с детской кроватки, где сидела последние двадцать минут, и вышла из спальни.

Звонил Эмин. В десять часов ночи!

Господи…

Запершись на балконе, я поёжилась от прохладного воздуха сентябрьской ночи и ткнула пальцем на зелёную трубку. Морально приготовилась к разговору. Да что там готовиться? Кажется, я всегда буду неготовой.

— Привет, не спишь? — я только услышала его голос, как сердце пустилось вскачь.

— Не сплю. Привет, — я обернулась, чтоб через стекло заглянуть в спальню. И хоть я знала, что Олега дома ещё нет, тревожное состояние заставляло меня быть осторожной.

— Мне звонил твой муж.

— Я знаю.

Эмин тихо усмехнулся, и я даже представила эту кривую ухмылку, расползающуюся на любимых губах. Представила и сразу же одёрнула себя, тряхнув головой. Нет, больше не любимых губ. Нельзя думать о нём. Табу! Теперь на всю жизнь.

— Яр, я приеду в это воскресенье.

Я нервно сглотнула. А по щеке покатилась одинокая слеза — горячая, как воск. Скатившись по подбородку, упала на ворот халата.

— Соскучился по тебе, — продолжил Эмин, терзая моё разбитое вдребезги сердце красивым тембром своего низкого голоса. — Ничего не скажешь?

— Прости. Не скажу.

Я соврала, потому что хотела сказать. Крикнуть хотела, что люблю его до безумия, что в мыслях, в сердце, под кожей, в душе — везде он. Что невозможно любить так сильно, как люблю его я. Что это чувство на всю жизнь, несмотря ни на что и вопреки всему.

Но я молчала. Предательски глотала непролитые слёзы и кусала свои губы, лишь бы заглушить отголоски душевной боли.

— Тебе неудобно говорить? Рядом он?

— Нет. Не рядом.

“Просто я беременная от мужа. И у нас будет двойня”, — набатом стучало в голове.

Эмин замолчал. Не знаю, сколько мы так молчали в трубку, слушая дыхание друг друга. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем я решилась первой нарушить затянувшуюся тишину.

Я должна сказать ему правду. Она ранит его. Но рано или поздно моя беременность всё равно станет очевидной. К чему тогда скрывать?

— Эмин…

— Да?

— Я должна тебе кое-что сказать, но не могу осмелиться.

— Ты же храбрая девочка. Всегда такой была, Ярина, сколько тебя помню.

Усмехнувшись, я стёрла со щеки очередную слезу и подняла взор. Взглянула на тёмное небо, усыпанное россыпью ярких звёзд. Представила, что там где-то наверху сейчас за мной наблюдал отец. Интересно: он доволен своим поступком, гордиться им? Или жалеет, что разлучил нас с Керимовым, сделав обоих несчастными людьми?

— Забудь обо мне, Эмин. Было и прошло.

— Хорошо, — спокойно ответил Керимов, вызвав во мне бурю эмоций.

— Ты так легко согласился? Даже ничего не спросил? — возмутилась я.

— А что мне спрашивать, Ярина? Ты три года живёшь со своим мужем. Наверное, вам хорошо вместе. Я всё понимаю.

— Да ничего ты не понимаешь! — выпалила на эмоциях и огляделась. Не сильно ли громко я сказала? — Я беременна от Олега.

В трубке снова появилась тишина. Мне даже показалось, что что-то случилось со связью, но нет. Эмин всё ещё был на линии.

— Поздравляю, — в привычно спокойной манере сказал он. И эта его холодность — хуже удара под дых. Ну почему он всегда такой спокойный, будто ему всё равно? — Увидимся в воскресенье.

* * *

Закрыв крышку ноутбука, Олег откинулся на спинку своего массивного кресла. Устало потёр пальцами виски. Голова раскалывалась на части. Возможно, не стоило пить тот хвалёный вискарь, который ему привёз друг из-за бугра? Да и ладно, пусть лучше гудит голова, чем сердце рвётся на лоскутки.

Измена!

Это больно?

Звездец как…

Ещё до недавнего времени он даже и подумать не мог, что может так жечь в груди, словно грудную клетку проткнули насквозь раскалённым металлом.

Это же мерзкое ощущение когда-нибудь пройдёт, да?

Вряд ли забудется. Ведь он собственными глазами видел, что происходило в квартире, которую на несколько дней арендовала его жена, когда ездила на родину без него...

Не хотел же отпускать. Но отпустил, потому что доверял! Потому что и представить не мог, какой дрянью окажется его Ярина.

“Нет, не дрянь. Стерва. Любимая, сука, стерва”, — мысленно поправил себя.

Не призналась в измене. Рога наставила. И молчит. За дурака его считает или трусит? Впрочем, плевать: почему не сказала. Не будь Ярина беременной, душу бы всю вытрусил. Схватил бы за плечи мёртвой хваткой и тряс, тряс, пока не призналась.

“Нет. Ничего бы ты не сделал. Потому что любишь её”, — запротестовал внутренний голос.

Осушив последний бокал, обжигающего горло, алкоголя, схватился за телефон. Хотел позвонить отцу и “поблагодарить” за предоставленный компромат на его жену. Но передумал. Нет, не будет показывать своих настоящих эмоций. Никто не должен знать, что он чувствовал в тот момент, когда смотрел запись с камеры наблюдения, тайно установленной в арендованной квартире.

Олег так и не позвонил своему отцу, но написал сообщение с просьбой больше не лезть в его семью и прекратить слежку за женой. Они сами разберутся без всяких "помощников". И вообще, нечего отцу совать свой нос туда, куда его не просят.

Правильно ли поступил?

Пока не понял.

Но Ярина беременная. Рисковать жизнями будущих детей он не будет — слишком долго их ждал.

В голове проскользнула мысль: “А если эти дети не от тебя?”. Во рту тут же образовался привкус вяжущей горечи.

Его дети! Срок беременности уже пять недель, а жена изменила с другим мужиком неделю назад. Значит, дети всё же Майорского.

Телефонная трель эхом разлилась по кабинету. Олег взглянул на экран мобильного, от злости сжал челюсти — звонила Ярина. Не захотел отвечать на звонок — боялся наговорить на эмоциях, сейчас ему лучше успокоиться и подумать, что делать дальше. Потом скажет жене, что задержался на работе. Он же военный, практически живёт на работе и Ярина это прекрасно знает.

Сбросив вызов, отправил стандартное сообщение “Перезвоню”. И устало прикрыл глаза.

На циферблате наручных часов уже была полночь.