Грязный Цербер - Виктория Сталь Страница 14

Он сидел в темноте и думал.

Секс вышел именно таким, каким он хотел. Грубым. Механическим. Без поцелуев. Без взглядов. Без имён. Он получил разрядку, физическую, животную, и этого было достаточно. Но где-то на грани сознания, там, куда он запрещал себе заглядывать, пульсировала мысль: он трахал Лину и думал о другой.

Не о мести. Не о том человеке с ножом.

Об Эле.

Это было неправильно. Опасно. Идиотски. Имплант пищал каждый раз, когда её лицо всплывало в голове. Но он не мог контролировать это. То, что он глушил две недели, намордником, тишиной, дисциплиной, прорвалось в момент, когда он потерял контроль. В момент, когда его тело взяло верх над разумом.

Он думал о ней. О её ледяных глазах. О её голосе, «Ты пёс. Собаки стоят на коленях». О том, как она сидела на кровати, прямая и злая, и смотрела на него сверху вниз. О том, как она спала, беззащитная, но всё равно чужая.

И от этих мыслей ему становилось тошно.

Не от стыда. Не от вины. От осознания: она пролезла в его голову. Пробралась. Зацепилась. А он даже не заметил когда.

Герман сжал руль обеими руками. Костяшки побелели. Он смотрел на дождь, на размытые огни парковки, на пустую промзону и пытался вытравить её образ. Не выходило.

Лина сказала: «Странный ты. Обычно они хотят обниматься. Или плачут. Или просят прощения». Он не был обычным. Но то, что с ним происходило сейчас, было хуже любой странности. Он терял фокус. Он позволял себе думать о той, которая была под запретом. О той, ради которой он носил намордник.

Он посмотрел на пассажирское сиденье. Намордник лежал там, стальной, холодный, безмолвный. Ждал его, как верный пёс ждёт хозяина.

Герман взял его в руки. Провёл пальцами по прутьям. Холодные. Всегда холодные.

Вот оно. Вот его спасение.

Намордник был не просто защитой для неё. Он был клеткой для него. Он не давал ему чувствовать. Не давал думать. Не давал желать. В нём он снова становился функцией. Зверем. Цербером.

Он поднёс намордник к лицу. Приложил к щекам. Застегнул ремни на затылке, туго, до боли. Сталь впилась в натёртую кожу, и эта боль была как ледяной душ. Отрезвляющая. Очищающая.

Имплант пискнул, подтверждение. Намордник на месте.

Он поднял глаза к зеркалу заднего вида.

На него смотрел зверь.

Сталь закрывала половину лица. Скрывала шрамы, перекошенный рот, пустые дёсны. Скрывала всё, что делало его человеком. В зеркале был цербер. Пёс. Функция. Чужой.

«Снова зверь», подумал он. И впервые за эту ночь почувствовал что-то похожее на облегчение.

Он завёл мотор и выехал с парковки.

_____

Возвращение вышло не таким тихим, как он планировал.

Когда Герман вошёл через чёрный ход, в коридоре горел свет. Не тусклая дежурная лампа, как обычно, а полное освещение, яркое, режущее глаза. И у двери кухни стоял человек.

Не толстый охранник с его поста. Другой.

Высокий, сухощавый, с крысиным лицом и сальными волосами, зачёсанными назад. Он курил, прислонившись к косяку, и стряхивал пепел прямо на пол. Когда Герман появился в коридоре, он поднял глаза и растянул губы в улыбке. Улыбка была неприятной, слишком много зубов, слишком мало тепла.

— О, цербер вернулся. Я уж думал, ты сдох где-то под забором.

Герман остановился.

Он знал этого человека. Виктор. Старший смены. Из тех, кто не марает руки, но с удовольствием смотрит, как марают другие. В особняке его не любили даже свои.

— Ещё нет, — ответил Герман глухо.

— Жаль, — Виктор затянулся, выпустил дым в его сторону. — От тебя несёт, знаешь? Шлюхи, выпивка. А я-то думал, церберы святые. Намордник, то, сё. А ты, оказывается, такой же, как мы.

Герман ничего не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на Виктора сквозь стальные прутья.

— Что молчишь? Язык проглотил? — Виктор отлепился от косяка и шагнул ближе. Он был на полголовы ниже Германа, но держался нагло, как человек, уверенный в своей безнаказанности. — Или твоя маленькая сучка не разрешает тебе разговаривать со старшими?

Герман сжал кулаки. Имплант предупреждающе пискнул, уровень агрессии повысился. Он заставил себя разжать пальцы.

— Я на посту, — сказал он ровно. — Пропусти.

— А то что? Укусишь? — Виктор рассмеялся, но шаг в сторону всё же сделал. — Ладно, иди. Стереги свою принцессу. Только знаешь что, цербер? Будь осторожен. Я слышал, ты ей понравился.

Герман замер.

— Что ты сказал?

— То, что слышал. — Виктор затушил сигарету о стену, бросил окурок на пол. — Она приказывает тебе стоять на коленях. Заставляет ночевать в комнате. Доверяет. Это нравится не всем. Кое-кто уже поговаривает, что цербер слишком близок к подопечной. А ты знаешь правила: если между цербером и подопечной что-то возникает, цербера убирают. Вместе с подопечной.

Он развернулся и пошёл по коридору, насвистывая какую-то мелодию. Шаги затихли. Свет погас, Виктор щёлкнул выключателем на другом конце.

Герман остался в темноте.

Он стоял неподвижно, переваривая услышанное. Кое-кто уже поговаривает. Это означало, что слухи ползут. Что Марта не умеет держать язык за зубами. Или охрана заметила что-то. Или... да какая разница. Факт один: то, что происходит в комнате Эли, перестало быть тайной.

Это было плохо. Очень плохо.

Если Клан решит, что между ними что-то есть, его уберут. Не убьют, контракт не позволит. Но отзовут. Уберут из особняка. Дадут другого цербера, того, кто не стоял на коленях, кто не делился секретами, кто не нюхал её волосы сквозь шёлк ширмы.

И тогда прощай, имя. Прощай, месть. Прощай, семь лет поисков.

Герман поднялся по лестнице на второй этаж. Остановился у двери Эли. Прислушался. Она спала, дыхание было ровным, спокойным. Без кошмаров.

Он тихо приоткрыл дверь и вошёл. Встал за ширмой.

В комнате пахло ею. Не духами, она не пользовалась духами. Просто её собственный запах: чистый, едва уловимый, как ландыши. Или вербена. Он так и не разобрался. Но он узнавал его среди сотен других. И это было проблемой.

Он должен был перестать замечать. Перестать слышать её дыхание. Перестать думать о ней, когда трахает проститутку. Перестать быть человеком.

Снова зверь. Только зверь. Иначе конец.

Герман закрыл глаза и заставил себя думать о главном. Не о ней. Не о Викторе. Не о слухах. О человеке, который держал нож. О его смехе. О его глазах. О том дне, когда он найдёт его и сделает с ним то, что тот сделал с ним. Медленно. Долго. С наслаждением.

Имплант пискнул, уровень агрессии