Не отпускай меня... (СИ) - Шолохова Елена Страница 14

Даже представить боюсь, что он сказал бы, узнай, чем я на самом деле занималась. Но не ездить я не могла.

Матери Алексея я возила продукты и кое-какие лекарства. Она страдала от запущенного артроза, потому и передвигалась еле-еле.

Я позвонила дяде Володе и выспросила у него, что это за болезнь и чем ее лечат. Оказалось, вылечить артроз нельзя, можно только замедлить его течение и немного снимать боли. В последней стадии, когда сустав совсем разрушен, делают операцию по его замене.

— И тогда человек опять может ходить?

— Ну, в общем, да. Если операция успешна.

— А как узнать какая стадия? Моя знакомая еще передвигается, но очень плохо, с костылем…

— Зоя, по телефону никто тебе диагноз не поставит и лечение не назначит, — сказал дядя Володя. — Надо снимки сделать, анализы сдать, показаться ревматологу.

Но все же пару препаратов он порекомендовал от сильных болей. Затем правда пристал с расспросами, у кого артроз. Я еле выкрутилась. Не сказала ничего, потому что он наверняка передал бы отцу, хоть у них и не самые теплые отношения. А отец… он бы даже не попытался понять, что мне эти поездки гораздо нужнее, чем ей. Я себя хоть ненавидеть перестала и наконец сплю нормально. Дышу нормально. Ем. Живу.

Первые дни Надежда Ивановна, мама Алексея, еще очень стеснялась меня, даже больше, чем я ее. Но постепенно привыкла, даже привязалась. Ждала меня и очень радовалась, когда я приезжала.

Я старалась по силам облегчить ей жизнь. Варила еду — слава богу, кроме печи у нее была и обычная плитка на две конфорки. Понемногу прибирала в доме и мыла полы. Перестирала и отгладила постельное белье, полотенца, занавески, одежду. Так что вскоре неприятный запах исчез.

Один раз я и ей помогла помыться. Это было целое дело, конечно. Хорошо хоть она маленькая и худенькая, а то бы я вряд ли справилась. Но зато я сама научилась затапливать печку, хотя поначалу здорово трусила и не знала, с какой стороны к ней подступиться.

Дровами Надежду Ивановну снабжал сосед, тот самый, что меня подвез. И копеечки за это не брал. Сказал, что обещал Леше, мол, он ему должен.

За чаем Надежда Ивановна рассказывала про свою жизнь, про мужа, про Лешу и его братьев. Показывала фотографии, объясняя, кто есть кто. Вспоминала всякие случаи из жизни. А я ловила себя на том, что слушаю ее с жадным интересом. Что хочу узнать о нем еще больше.

Наверное, я сошла с ума, но в какой-то момент вдруг поняла, что мне там хорошо и уютно. Наверное, даже лучше, чем дома.

Но это, конечно, пока я не вспоминала, что я — самозванка, по вине которой погиб ее сын. И лгунья. Потому что так и не смогла сказать ей правду. Пару раз порывалась, когда она, растрогавшись, благодарила за что-нибудь или радовалась, что «судьба послала ей меня».

— Ты меня к жизни вернула, Зоенька, — говорила она со слезами на глазах.

А я готова была сквозь землю провалиться. И честное слово, хотела признаться, но смотрела на нее и язык не поворачивался. А потом решила: нужна ли ей эта правда? Она же ее добьет. Пусть уж лучше я одна буду мучиться.

На выходные я никуда не ездила, потому что по субботам и воскресеньям папа утром всегда бывал дома. Если и уходил на работу, то позже, ближе к обеду. Так что выбраться не получалось. Поэтому в пятницу я напекла для Надежды Ивановны пирогов, чтобы не сидела впроголодь. И чтобы не надо было возиться кастрюлями. В прошлый раз она хотела налить себе борщ и нечаянно опрокинула всё на пол. Счастье, что сама не убилась и не обварилась.

Мы попили чай, и когда я уже засобиралась на вечернюю электричку, она вдруг засуетилась:

— Погоди, Зоенька, у меня для тебя кое-что есть.

Я помогла ей встать из-за стола, подала костыль, и она направилась к серванту. Каждый шажок давался ей с большим трудом, поэтому я спросила:

— Может, что-то подать?

— Сейчас-сейчас… — кое-как она добралась до серванта, где стояли хрустальные салатницы и фарфоровые чашки, распахнула дверцу и что-то оттуда взяла.

Обратно я уже ей помогла дойти — и то она чуть не упала. Хорошо, я следила и успела вовремя ее подхватить.

— Вот, — положила она на стол кольцо. Золотое, с крупным изумрудом. — Возьми, Зоенька, это тебе.

— Нет, нет, что вы, — опешила я. — Нет, я не могу. Не возьму.

— Я прошу тебя, — она посмотрела на меня с мольбой. — Мне и так неловко, что ты ездишь все время, тратишься, ухаживаешь за мной, старухой… Дай мне хоть чем-то тебя отблагодарить.

22

В понедельник утром папа привез меня к себе на работу. В общем-то я не раз у него бывала и знала в лицо почти всех его коллег, но он все равно меня представил. Причем с гордостью и пафосом, так что мне стало не по себе.

— Это моя дочь Зоя. Зоя Павловна Верник. Студентка третьего курса юридического факультета МГУ! Между прочим, круглая отличница. Одна из лучших на курсе. Сейчас у нее практика, и отрабатывать она будет у нас. Так что прошу любить и жаловать.

После такой вводной его подчиненные ко мне лишний раз стеснялись обратиться. Тогда папа прикрепил меня к своему помощнику Николаю. Тот сам был ненамного меня старше и сильно меня не нагружал. Выделил мне стол и стул. Поначалу я должна была сортировать почту: акты, представления, обращения граждан. И вести реестр всей корреспонденции. Ничего сложного.

Но меня изводила мысль: как там Надежда Ивановна? Что она ест? И меня наверняка потеряла, переживает. Получается, что уехала и с концами. Неделю уже меня нет. И я ведь даже позвонить ей не могла — телефона у нее не было.

В конце концов я подошла к Николаю и предложила:

— Можно я лучше буду работать до вечера, но через день?

— Конечно, — ответил он. — Ну, то есть, если Павел Павлович не будет против.

Папа был не против.

Надежда Ивановна и правда меня успела потерять. Забеспокоилась, вдруг со мной что-то случилось. И когда я зашла в дом, так заторопилась навстречу, что опять чуть не упала.

Я усадила ее на диван.

— Простите, что я так пропала. Не могла приехать раньше. Я теперь работаю. По понедельникам, средам и пятницам. Смогу бывать у вас только во вторник и четверг.

— Да что ты, Зоенька! Какой разговор! Когда сможешь, тогда и приезжай. А не сможешь — так и ничего страшного. Я же понимаю, что у тебя своя жизнь. Наоборот, только рада буду, если ты еще найдешь свое счастье. Ведь это не дело, что ты, такая молоденькая, столько времени со старухой проводишь. Я не хочу, чтобы ты себя заставляла…

— Я и не заставляю. Мне тут у вас нравится, — ничуть не соврала я и перевела в шутку: — Не гоните меня, все равно не прогоните.

Она на миг замерла, глядя на меня с щемящей тоской. Я даже испугалась: вдруг что-то не то сказала? Но она пояснила:

— Лёша мне так говорил. «Мам, что ты меня все время гонишь?». А мне просто жалко его было. Молодежь гуляет, а на нем весь дом. Я ведь уже давно с ногами мучаюсь. Пенсии моей нам не хватало, скотину я продала. Так он с четырнадцати лет то тут, то там подрабатывал. Утром — школа, днем — работа, вечером — больная мать. И еще кому-то помочь всегда надо. Руки-то у него золотые. Коле, соседу, помог крышу перестелить. Томке, золовке моей, телевизор починил. Туалет вот теплый сделал сам перед армией, для меня постарался. Он заботливый такой. Был…

Я слушала ее и словно кино смотрела, представляя его совсем юным. А на слове «был» вздрогнула, будто резко проснулась.

— Давайте лучше чай пить. Я из дома привезла пирожных, мы с младшей сестренкой вчера их сами напекли.

— С сестренкой? Алисой? Ну, раз такое дело — то с удовольствием. Может, как-нибудь покажешь ее фотокарточку?

— Хорошо, привезу потом, — пообещала я.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина, грузная и одышливая.

— Здравствуйте, — поприветствовала ее я.

Вперившись в меня недовольным взглядом, она ответила сквозь зубы:

— Здрасьте.

— Ой, Тома… а это и есть Лешина Зоя, про которую я тебе рассказывала. Зоя, это Тамара, сестра моего покойного мужа.