Неизвестный сталкер - Райт Далия Страница 14

— Наконец-то! Мы уже собирались за стол.

Я обнимаю её в знак приветствия. Она целует мой шрам, и я вздрагиваю. С тех пор как сняли швы, она привыкла целовать меня здесь, и я всегда позволял. Это моя мама. Но её поцелуи постоянно напоминают о том, что случилось с моим лицом и через что мне пришлось пройти. Это каждый раз выбивает меня из колеи, и я думаю, что никогда к этому не привыкну. К этому невозможно привыкнуть — ко всему, что это стоило.

Я присоединяюсь к отцу, сидящему в конце стола в столовой. Кладу руку ему на плечо и сажусь, как обычно, слева от него. Он не отводит глаз от бейсбольного матча по телевизору и слегка похлопывает меня по руке.

— Как дела? — спрашивает он рассеянно.

Я киваю, чтобы показать, что всё в порядке, даже если он меня не видит. Но, столкнувшись с моим молчанием, он поворачивается ко мне с насмешливой улыбкой. Хихикает.

— Нет новостей — хорошие новости.

На моём лице появляется усмешка. Он всегда шутит про моё молчание, когда мы видимся. Мама приносит блюдо лазаньи.

— Оставь его в покое хоть на минуту!

— Он бы сказал, если бы это его раздражало!

Он смеётся один над своей шуткой, а я морщуся.

Мой отец всегда любил шутить; у него очень живой характер. Я не помню ни одного дня, чтобы мы с младшей сестрой не смеялись хотя бы раз. Мы были шумными детьми — к великому огорчению мамы, а отец этому только способствовал.

Потом всё внезапно остановилось. Я потерял свою игровую партнёршу. Родители потеряли свою принцессу. А отец — свою легендарную жизнерадостность. Даже когда он ещё шутит, эта грусть в его глазах не исчезает.

Она никогда его не оставит.

Моя мама сохраняет лицо. У неё нет выбора. Она — опора этой семьи. Иногда она всё ещё плачет по ней.

Прошло уже семь лет…

Я возвращаюсь в реальность, когда кусок лазаньи падает мне на тарелку.

— Ещё немного?

Я качаю головой.

Всё в порядке.

Я завтракаю в тишине. Отец бормочет себе под нос о матче, который показывают по телевизору. Мама интересуется мной:

— На работе всё хорошо?

Я киваю.

Я работаю в столярной мастерской. Мне не нужно ни говорить, ни видеть людей, когда я делаю или чиню мебель в подсобке. Мои руки грубые и мозолистые от постоянной работы с деревом.

— Почему ты так долго ехал?

Она поднимает бровь и бросает на меня взгляд, который я с трудом могу расшифровать.

— Девушка есть?

Я вздрагиваю.

Если бы ты знала… Она великолепна.

Я лгу и качаю головой в отрицании. Она выглядит слегка разочарованной, но продолжает допрос. Я почти не слушаю её. Отвечаю рассеянно, думая о ней. О том, как её тело реагировало на мои ласки, о её небольших дрожащих вздрагиваниях и твёрдых сосках под моими пальцами.

Она меня хотела.

Я уверен, что нашёл бы её мокрой, если бы мог засунуть руку в её штаны. При одной только мысли об этом моё тело начинает реагировать, и я задыхаюсь, глотая кусок пищи не в то горло. Мама протягивает мне стакан воды, который я быстро пью, а затем поспешно встаю, чтобы закрыться в ванной.

Мастурбировать за столом, серьёзно, парень?

Вместо того чтобы облегчиться, я хватаюсь за края керамической раковины и пытаюсь сдержать возбуждение. Обливаю лицо холодной водой, избегая отражения в зеркале, и когда успокаиваюсь, возвращаюсь за стол.

Родители смотрят на меня.

— Всё в порядке?

Я киваю.

Мама возвращается к своей тарелке, отец — к матчу. Я больше не могу проглотить ни кусочка, поэтому наливаю себе ещё стакан воды, который пью спокойно.

Жду, пока все закончат, и помогаю маме убирать со стола. Раскладываю остатки, пока она загружает посудомойку.

— Мне нравится, когда ты дома.

Я смотрю на неё: она выглядит меланхолично.

Приступ вины на мгновение сжимает мне горло, но это быстро проходит. Находиться в родительском доме больше не имеет того же вкуса, как раньше, с тех пор как её не стало.

Я киваю, готовя два кофе. В каком-то смысле мне тоже не хватает этого места. Но воспоминания о семье, какой мы были раньше, причиняют больше боли, чем утешения.

Это эгоистично — ставить свою боль выше воли матери. Я это понимаю.

Я оставляю чашку матери, несу другую отцу, а потом поднимаюсь наверх с бутылкой пива.

Я замедляю шаг, проходя мимо закрытой двери комнаты моей младшей сестры.

Колеблюсь, войти или нет.

Я почти ожидаю увидеть её в кровати, с ноутбуком у ног, смотрящей какую-нибудь глупую подростковую серию. Но, когда я поворачиваю ручку и открываю дверь, комната пуста. Неприкосновенна уже семь лет. Я знаю, что мама иногда туда заходит, чтобы пропылесосить и убрать пыль. Она так и не смогла решиться избавиться от её вещей.

Я захожу и закрываю дверь за собой.

Даже спустя все эти годы в комнате всё ещё держится её запах. Он въелся в одежду, простыни, подушки и мягкие игрушки. Запах макияжа и ванили.

Запах девочки, чуть слишком избалованной…

Горло сжимается, носовые пазухи начинают жечь, когда её воспоминание встаёт перед глазами. Боль сдавливает мне гортань, как всегда, но на самом деле меня наполняет злость, которая берёт за живое. Злость от того, что я был бессилен, что не смог защитить её так, как старший брат должен был. А ещё — злость от того, что я до сих пор не отомстил за неё; что я всё ещё ищу того, кто вырвал её из нашей семьи.

Я проглатываю кислый привкус, который покрывает язык, и тяжесть вины, поселившуюся у меня в животе, делаю глоток ликёра. Хожу по комнате, потом подхожу к её кровати. Изголовье усеяно полароидными снимками с неважным светом. На них её друзья, родители, мы вдвоём — на пляже, на Рождество, на День благодарения, на Хэллоуин.

Я снимаю один, где мы вдвоём в переполненном спортзале. Это было во время её соревнования по гимнастике. Она заняла второе место. На ней сине-серый купальник с блёстками, и она держит серебряную медаль на моих руках. Волосы собраны в тугой пучок. Она пригладила их лаком с блёстками.

Я помню тот день. Она специально распылила этот лак мне на футболку в отместку за то, что я отказался принести ей утюжок для волос. Я был в бешенстве. Блёстки захватили почти все мои вещи на следующие недели. Они исчезали месяцами.

Ирония в том, что