Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн Страница 13

У входа в «Старые ряды» Кира задержалась, пропуская женщину с объёмной сумкой. Здесь пахло мокрой одеждой, упаковочной бумагой и чем-то сладким из соседнего прохода; от пола тянуло холодом, который она помнила ещё с детства. Несколько знакомых лиц повернулись к ней, кто-то поздоровался, назвав Кирюшкой, и на секунду возникло прежнее чувство, что сейчас можно без предупреждения зайти к маме, поставить сумку и ждать, пока та закончит разговор. Но у кабинета уже слышался Зоин голос, высокий и напряжённый. Кира остановилась возле приоткрытой двери, прежде чем постучать.

— Я ведь не чужая тебе, Люд, — говорила Зоя. По звуку было понятно, что она стоит совсем близко к столу и не собирается уходить, не закончив. — Ты вспомни, сколько раз я с Кирой сидела, пока вы за товаром ездили. Ночевала она у меня, ела, уроки потом делала. Я хоть раз вам сказала, что мне некогда?

Кира постучала и вошла. Зоя стояла в расстёгнутой кофте, держа сложенный лист; мать сидела напротив, положив ручку поперёк раскрытой тетради. Обе повернулись к ней, и Людмила сразу попыталась улыбнуться, хотя лицо оставалось усталым. Кира поздоровалась, сняла сумку и поставила у стены, чувствуя себя неожиданно большой в комнате, где когда-то могла свободно забраться с ногами на стул. Зоя сказала, что хорошо её увидеть, но продолжила держать лист обеими руками, не выпуская из внимания начатый разговор.

— Я помню, как ты помогала, — ответила Людмила, снова повернувшись к подруге. Она говорила тихо, словно уже несколько раз пыталась остановить их обеих от повышения голоса. — Я ничего из этого не забыла. Но денег, которые ты заплатила Геннадию, у меня нет, и я не могу сделать вид, будто они есть.

— А мне от этого что? — спросила Зоя. Она развернула лист и положила перед Людмилой, придерживая ладонью, чтобы тот не свернулся обратно. — Вы между собой разводитесь, выясняете, кто кому что должен, а я почему за это расплачиваюсь? Я в шестьдесят лет должна по проходу рулоны таскать и каждый вечер смотреть, не намокло ли опять?

Кира узнала Зоину привычку разглаживать бумагу ладонью. Когда-то та так же расправляла её тетрадь, просила не загибать уголки и подолгу сидела рядом, пока девочка дописывала домашнее задание. От этих воспоминаний стало особенно трудно слушать: Зоя действительно помогала их семье, действительно была близким человеком, и её нынешний страх нельзя было назвать выдуманным. Но за столом сидела мать, которая только что продала машину, чтобы у рынка появились деньги хотя бы на первое время. Кира смотрела на обеих и понимала, что никакого простого разговора, после которого все вспомнят хорошее и успокоятся, здесь не получится.

— В подсобке освободили сухое место, — сказала Людмила. Она подвинула к себе лист и прочитала несколько строк, не касаясь пока ручки. — Галина поможет перенести то, что стоит у мокрой стены. По самому проходу сегодня ещё раз смотрели, что нужно сделать в первую очередь. Я тебе скажу срок, когда смогу за него отвечать.

— Ты уже говорила, — возразила Зоя, наклонившись над столом. В её голосе появилась та обида, с которой спорят не с хозяйкой, а с человеком, от которого привыкли ждать особого внимания. — Здесь я всё записала. Осенью ты обещала с Геной поговорить. В феврале он сказал, что теперь точно сделаете. А я опять должна куда-то уносить свой товар и бегать за каждой вещью?

Людмила провела пальцем вдоль края листа, словно проверяя, что там написано дальше. Кира заметила, что мать не пытается отрицать осенний разговор, и от этого сильнее почувствовала, насколько ей сейчас тяжело. Можно было возразить против лжи отца, но нельзя было заставить людей забыть прежние невыполненные обещания только потому, что теперь стало понятно, кто распоряжался деньгами. Зоя продолжала говорить о феврале, о сестре, о собственной уверенности, что хотя бы здесь её не оставят разбираться одну. Кира слушала и уже не представляла, как могла бы в этот момент предложить матери успокоиться и принять тридцать тысяч от Геннадия.

— Я передала то, что у меня есть, Наталье, — сказала Людмила после короткой паузы. Она подняла глаза на Зою и не стала прятаться за чтением. — Остальное ещё собираем. Я не могу сейчас показать тебе, куда ушло всё, что вы заплатили. Сама ещё не разобралась до конца. Но это не значит, что я собираюсь оставить всё как есть.

Зоя поджала губы, и Кира поняла, что имя незнакомого специалиста ничего для неё не меняет. Для подруги матери существовали оплаченный год, обещанный ремонт и необходимость завтра снова открыть своё место. Объяснения о том, что собирают сведения, звучали как очередное «потом», которое она слышала слишком часто. Зоя отодвинула стул, даже не садясь на него, и сказала, что список оставит, чтобы Людмила наконец могла назвать, за что берётся. Потом повернулась к Кире и спросила, всё ли у неё хорошо на работе, но ответ дослушала рассеянно, поглядывая на дверь.

Людмила попросила её не оставлять товар у мокрой стены на ночь и сказала, что свободное место в подсобке уже подготовлено. Зоя кивнула, не поблагодарив, натянула кофту на плечи и вышла. После её ухода в кабинете стало слышно, как за стеной передвигают тележку. Кира посмотрела на оставшийся лист: несколько коротких записей, даты, подчёркнутые слова о сроках. Мать сидела неподвижно, а потом убрала бумагу в отдельную папку с такой осторожностью, будто боялась помять что-то хрупкое.

— Ты после работы голодная? — спросила Людмила, поднимаясь. Она посмотрела на часы и сразу потянулась к чайнику, возвращаясь к привычным заботам. — Я сейчас закончу, поедем. Только пару записей надо сверить, Галина ещё принесла.

Кира сказала, что может помочь, и попросила показать, что именно нужно сделать. Мать сначала возразила, потом устало опустилась на стул и подвинула к ней несколько листов. Требовалось разложить обращения так, чтобы не перепутать платежи, просьбы о работах и обычные текущие вопросы. Ничего сложного в этом не было, но Кира видела, как легко потерять время, когда человек приходит за одним и тут же начинает рассказывать ещё о трёх неприятностях.