Ты моя, лисица! - Влада Ясная Страница 13

Алиса не отвечает, потому что знает: она уже приняла решение, и оно не имеет ничего общего с тем, остынет Потап или нет. Она уйдёт. Сегодня, завтра, через неделю, но она уйдёт от него навсегда, потому что больше не может слышать его шутки, после которых у неё внутри всё разрывается.

Утром первым делом она берёт телефон, пишет длинное сообщение в черновиках: «Потап, я не хотела так уходить, прости, что не дала тебе объясниться, наверное, я погорячилась, давай встретимся и поговорим…» – и её пальцы летают над экраном, печатая слова, которые она так хочет отправить. Но в последний момент она останавливается, перечитывает написанное и чувствует, как внутри поднимается тошнота от собственной слабости. «Зачем я ему? – думает она. – Зачем я унижаюсь перед человеком, который спросил, уверена ли я, что ребёнок его?» Она удаляет сообщение, выключает телефон и идёт в душ, чтобы смыть с себя этот утренний порыв.

Вместо этого она звонит начальнице, чтобы сообщить о своем увольнении. Придется снова приехать в эту больницу и подать заявление, отработать две недели. Но так не хочется даже случайно столкнуться с Потапом на парковке или в коридоре. Алиса едет в женскую консультацию, пишет заявление на увольнение, и заведующая смотрит на неё с сожалением, но не уговаривает остаться, потому что в её глазах записано всё – и боль, и страх, и решение, которое уже не изменить.

Всем привет! Спасибо, что остаетесь!Как вы думаете, Потап кинется искать Алису?

Глава 7. Привычка брать своё

После лапароскопии Потап выходит из операционной, снимает колпак и маску, бросает их в бак и идёт по коридору в сторону ординаторской, чувствуя, как внутри ещё пульсирует напряжение, которое не сняла ни Жанна, ни Зина, ни утренняя разрядка в джипе. Ему нужно что-то другое – не быстрый механический секс в подсобке, а полный контроль, время, чтобы растянуть удовольствие и выпустить зверя на свободу. На посту он замечает Катюху – молодую ассистентку, которая вышла из декрета три недели назад и до сих пор ходит в форме, которая трещит по швам на её округлившихся бёдрах и груди. Катюха всегда пахла по-другому – не духами, не феромонами из флакончика, а чем-то молочным, сладковатым, настоящим, и этот запах сегодня кажется ему особенно острым, будоражащим медвежье нутро. Она не пытается привлечь его внимание, не красит губы и не задирает юбку, но её природный аромат – чистый, тёплый, без примеси химии – действует на него сильнее любых ухищрений Зины или Жанны.

– Катя, зайдите ко мне в кабинет, – говорит он, проходя мимо, и даже не смотрит на неё, потому что уверен: она подчинится. Её запах становится гуще, насыщеннее, когда она слышит его голос, и это верный признак – она готова, хоть и боится.

Катюха краснеет, опускает глаза, потом послушно встаёт и идёт за ним, путаясь в собственных ногах и то и дело поправляя халат, который сползает с плеча. В кабинете Потап закрывает дверь на ключ, и этот щелчок заставляет её вздрогнуть, но она не спрашивает, зачем её позвали, и не пытается уйти. Она знает, зачем. Она ждала этого с того дня, как вышла на работу и почувствовала его запах – терпкий, мускусный, мужской, от которого у неё пересыхало во рту и подкашивались колени, когда он проходил мимо.

Но ей стыдно в этом признаться, она тихо говорит:

– Илья Потапович, я не такая…

Потап подходит к ней вплотную, и его тень накрывает её целиком – он огромный, почти два метра, а она маленькая, круглая, мягкая, и эта разница в размерах заставляет её чувствовать себя беззащитной и желанной одновременно.

– Катюха, ты такая же, как все…

Он не говорит больше ни слова, просто запускает руки под её халат, находит грудь и сжимает её – осторожно, но уверенно, чувствуя, как твёрдые соски упираются в его ладони даже через ткань бюстгальтера. Катюха задерживает дыхание, вцепляется пальцами в его предплечья, но не отталкивает. Она не может оттолкнуть – не из страха, а из паралича желания, который сковал каждую мышцу.

Он мнёт её грудь обеими руками, сжимает, оттягивает соски сквозь кружево, чувствуя, как они становятся ещё твёрже, как она выгибается навстречу. Его пальцы расстёгивают пуговицы халата, потом блузки, и он запускает руки внутрь, сдвигая чашечки бюстгальтера вверх и оголяя грудь – налившуюся, с тёмными сосками, которые торчат от одного только прикосновения. Он наклоняется и берёт один сосок в рот, облизывает его круговыми движениями, прикусывает, и Катюха стонет – тихо, сдавленно, закусывая губу. Потап чувствует, как её запах становится гуще, влажнее, и это подстёгивает его, заставляет опустить руки ниже.

Он отстраняется, разворачивает её спиной к себе и толкает вниз, заставляя опуститься на колени. Катюха подчиняется, даже не пытаясь сопротивляться, и оказывается прямо у окна, за которым видны огни ночного города и чьи-то тени, проходящие по двору. Потап дёргает жалюзи, но не закрывает до конца – оставляет щель, через которую каждый, кто окажется на той стороне, может увидеть её силуэт, стоящий на коленях в кабинете главного хирурга. Катюха понимает это и краснеет ещё сильнее, но внутри неё разгорается не только стыд, но и странное, запретное возбуждение от того, что её могут заметить.

– Ты думала, я не замечу, как ты смотришь на меня в операционной? – его голос звучит низко, почти ласково, но от этой ласки у неё мурашки. – Думала, не почую, как ты мокнешь, когда я рядом?

Он становится на колени у неё за спиной, и она слышит, как его дыхание меняется – становится глубже, чаще, с хрипотцой. Потап запускает руку под её юбку, проводит по влажным трусам, чувствует, как они промокли насквозь, и усмехается. Его кожа начинает покрываться шерстью – грубой, густой, тёмной, она проступает на предплечьях, на груди, на животе, но Катюха не видит этого, она только чувствует. Она не знает, что он частично обернулся, но её нюх улавливает изменение запаха – более звериный, лесной, с нотками мускуса и пота, и от этого аромата у неё кружится голова.

Потап задирает ей юбку на спину, оголяя ягодицы, и на секунду замирает, разглядывая белое