Метка сталкера - К. Н. Уайлдер Страница 13

И затем я нахожу его — полицейский отчёт с пометкой «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». Томас и Элеонор Новак. Убийство — самоубийство.

Официальная версия: коррумпированный детектив Томас Новак убил свою жену, а затем застрелился, когда его вот — вот должны были разоблачить. Дело закрыто в рекордные сроки, несмотря на несоответствия, отмеченные младшими офицерами.

— Боже, — выдыхаю я, пролистывая файлы.

Вот оно, зарытое в отредактированных стенограммах интервью — шестнадцатилетняя Окли Новак, настаивающая, что её отца подставили. Что обоих родителей убили. Ей никто не верил.

Копы списали её со счетов, как списывают любого, кто не вписывается в их удобную версию. Я видел, как это происходит, слишком много раз. Но она продолжала: подавала рапорты, запрашивала документы, задавала вопросы, за которые её выставляли за дверь.

Она вела эту борьбу годами, задолго до того, как узнала имя Блэквелла.

Я снова пролистываю полицейский отчёт, и у меня в животе всё сжимается. Она должна была сдаться. Большинство на её месте сдались бы. Но не она.

А теперь она идёт прямиком под прицел Блэквелла, вооружённая лишь своей убеждённостью и чёртовым пакетом арахиса в шоколаде.

Я кликаю по PDF — файлу за файлом, во рту пересыхает. Юная Окли, подающая запросы по ЗоИП. Донимающая чиновников полиции. Её списывали со счетов как травмированного подростка, не способного принять преступления отца.

Я знаю сфабрикованные улики, когда вижу их. Дело Новаков от них просто воняет.

Убийство Мартина не имеет никакого отношения к Галерейному Убийце. Никакого отношения к Обществу Хемлок. Нет никаких причин продолжать наблюдать, как Окли Новак в четвёртый раз перекраивает свою доску заговоров.

Но я смотрю, как она идёт к кровати, поднимая руки над головой. Футболка Бостонского университета, в которую она переоделась, задирается, обнажая полоску кожи поверх пижамных штанов. У меня во рту пересыхает.

— Чёрт, — шепчу я.

Я потираю виски, моё дыхание образует облачные призраки на лобовом стекле. Это не моя проблема. Она — не моя проблема. Я здесь, чтобы собрать информацию о возможной связи с Галерейным Убийцей, отчитаться перед Обществом и двинуться дальше.

За одним исключением.

За исключением того, что в Окли Новак есть что — то, что отказывается аккуратно укладываться в мою систему ментальной категоризации. То, как она ведёт своё расследование, методично, но страстно. То, как она разговаривает с фотографией родителей, решительно, но уязвимо. То, как она готова бросить вызов Блэквеллу, вооружённая лишь журналистской добросовестностью и арсеналом экстренных закусок.

Вся моя профессиональная жизнь вращается вокруг разрыва между публичной и частной личностью.

Бизнесмен, жертвующий миллионы детским благотворительным фондам, пока торгует подростками. Любимый пастор, избивающий жену за запертыми дверями. Знаменитый филантроп, расхищающий средства из собственного фонда.

У каждого есть секреты. На этой уверенности, уверенности в том, что за каждой улыбкой скрывается нечто более тёмное, я построил свою жизнь.

Но я наблюдаю за Окли Новак уже некоторое время, и я начинаю ставить под сомнение своё фундаментальное понимание человеческой природы.

Потому что она не меняется.

Когда она вошла сегодня вечером в свою квартиру, разбитая после того, как стала свидетельницей убийства своего источника, она была тем же человеком, что ушла утром, — просто более печальной, более решительной. Никакая маска не упала, когда она закрыла дверь. Никакие скрытые пороки не проявились, когда она думала, что за ней никто не наблюдает.

Даже её странности остаются неизменными. Она ест те же нелепые сочетания закусок, будь то на месте преступления или на кухне в одиночестве в час ночи.

Она одинаково оживлённо разговаривает сама с собой, обращаясь ли к коллегам или к пустой комнате. Её хаотичная система организации, кажущаяся беспорядком со стороны, подчиняется той же внутренней логике как в её публичных выступлениях, так и в частных исследованиях.

Я увеличиваю её спящую фигуру, свернувшуюся калачиком вокруг подушки, всё ещё в носках. Одна рука сжимает телефон, готовая ответить на звонок источника даже во сне.

Мои родители построили всю свою жизнь на видимости. Членство в загородном клубе и благотворительные вечера маскировали холодную войну, бушевавшую за нашей парадной дверью.

Идеальный макияж моей матери скрывал синяки. Награды отца за общественную деятельность висели на стенах, ставших свидетелями его вспышек гнева. Я рано усвоил, что люди кардинально меняются, когда за ними никто не наблюдает.

Что мне делать с кем — то вроде Окли, которая является именно тем, кем кажется?

Ты себя убьёшь.

Я касаюсь её изображения на экране.

— Тебе нужна защита, — шепчу я. — От Блэквелла. От самой себя. — Пауза. — От меня.

Правда обрушивается на меня с некомфортной ясностью. Если она обнаружит моё наблюдение, она возненавидит меня. Если она узнает, что я связан с той самой группой, которую она расследует по делу Галерейного Убийцы, она будет бояться меня. А если она когда — нибудь узнает, что я сделал с другими целями — людьми, которых я счёл заслуживающими правосудия, — она захочет, чтобы я был мёртв или в тюрьме.

Но прямо сейчас ничто из этого не имеет значения. Важно то, что Ричард Блэквелл уничтожит её за то, что она копается в его прошлом. И по причинам, которые я не могу полностью объяснить, я не могу этого допустить.

Я завожу машину. Теперь это не просто наблюдение. Окли Новак нужен ангел — хранитель, даже если она сочтёт меня дьяволом.

Глава 6. Зандер

Я опаздываю на собрание серийных убийц на семь минут, и это даже не худшая часть моего вечера.

Худшая часть в том, что я не могу перестать думать о женщине, которая расследует ту самую цель, что принесёт ей смерть. О женщине, чей ночной ритуал стал для меня рефлексом после недели постоянного наблюдения.

Прямо сейчас она, наверное, усаживается посмотреть «Мыслить как преступник». Я с силой опускаю руку, впиваясь пальцами в край красного деревянного стола, пока занимаю своё место.

Четыре пары глаз обращаются ко мне. Правая бровь Торна взлетает — этот едва заметный жест каким — то образом передаёт глубокое разочарование эффективнее, чем крик.

— Простите за опоздание, — говорю я. — Оказывается, временна́я точность всё равно переоценена, верно? Эйнштейн доказал, что время относительно, а значит, технически я и опоздал, и пришёл рано, в зависимости от вашей системы отсчёта.

Тишина. Шутка повисает в воздухе между нами неловким пятном, словно неуместная острота на похоронах.

Я сосредотачиваюсь на