Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром Страница 12

Я обмякаю, едва держусь на ногах, чтобы не свалиться на пол. Чувствую, как что-то тёплое и липкое течёт по бёдрам. Спиной чувствую, как Рос вздрагивает позади меня, как сильно прижимает к себе, сжимая меня обеими руками так сильно, что не могу вздохнуть. Его влажное, прерывистое дыхание и мокрые поцелуи терзают ямочку между шеей и ключицей. Я бессильно бросаю голову назад, на его плечо, нахожу его губы.

— Я три года… один. Ни разу ни с кем. Прости уж меня. Я это исправлю. Обязательно. Сейчас же.

Он извиняется за скорость. А мне прекрасно, я будто взлетела и парю теперь в невесомости. Я пока не знаю, что мы пне будем спать почти всю ночь, настолько поглощенные друг другом. Что мы будем вместе поздно ужинать, завтракать, ходить на ночные перекусы, в душ, как приклеенные.

И то, что в девять утра, когда мы ещё крепко спим, к моему дома подъедет чёрный «Хюндай» я не знала тоже.

Глава 13

Копаюсь в памяти и никак не вспомню, было ли со мной что-то подобное.

Нет. Не было.

Разрыв шаблона.

Я как будто впервые в жизни влюбился. Умер, воскрес и влюбился.

Не могу удержаться от сравнений. У нас с Маринкой такого не было. Ни в самом начале, когда мы ещё молодо-зелено было, ни потом, когда возраст и опыт появились.

Нет, всё у нас было чудесно. Всё устраивало обоих. Мы, как волки, преданы были друг другу, всегда в постели было тепло и жарко. Но вот так — не было точно.

Сказалось долгое воздержание. Я поклялся на могиле жены, что больше ни с кем и никогда, обет безбрачия взял, так сказать. А жизнь решила посмеяться надо мной и моими грандиозными планами, фраза «никогда не говори никогда» заиграла для меня по-особенному ярко. На своей шкуре-то всё вообще очень доходчиво обычно.

А тут, с ней у меня просто последние тормоза сорвало. Она в этом своём костюмчике, которое мягкими волнами обволакивает её маленькое тонкое тело, да ещё в замкнутом пространстве. На этой девственно-белой глянцевой кухне своей. Как дичь, загнанная в угол.

Кто только делает эти глянцевые кухни, вечные жирные следы пальцев оттирать видать кому-то особое удовольствие.

У неё волосы мягкие, нежные, будто в ладонь в тёплое молоко окунаешь. И сама она нежная, хрупкая, маленькая… Я когда обнимал её сзади, думал поломаю ей что-нибудь. А этот её запах. Эти девчонковые сладкие духи на её коже расцветают особенно, просто дурят голову и всё тут.

Я думал за три года вообще забыл, как это делается. Оказывается, нет, правда вот навык держаться дольше чем полминуты, растерял. Надеюсь, не бесповоротно.

— Я три года… один. Ни разу ни с кем. Прости уж меня. Я это исправлю. Обязательно. Сейчас же.

Бью копытом, чтобы доказать ей обратное.

В первый раз я взял её сзади, у стены, стоя, быстро — такая романтика в кавычках. Ну хоть так, а то вообще мог не донести, тогда позор на мою голову.

Поворачиваю её к себе лицом. Теперь смотрю на её припухшие губы и устало-удовлетворённо прикрытые веки, пытаюсь поймать её расфокусированный взгляд. Похоже, ей этой минутки тоже хватило.

Давно же у тебя, девочка, не было хорошего секса. Да и это, что у нас тут произошло, этим словом язык не поворачивается называть. Надо исправляться. У меня опять тяжелеет в паху. Как у пацана восемнадцатилетнего…

— Рос, я так есть хочу. В обморок упаду голодный, — шелестит она мне в губы.

Ну и дурак же, блин. Хотел же девчонку накормить. Совсем тоненькая, видно же, что не доедает.

— Сейчас. Сейчас, моя хорошая. — Помогаю ей натянуть штаны, прямо по мокрым бёдрам, сам наспех джинсы противные промокшие надеваю, даже пуговицу и ремень не застёгиваю, тороплюсь. Веду её к столу.

— Что хочешь?

— А всё хочу, — улыбается она, берётся за тарелку с горячим, уже не таким горячим, но совсем остыть не успевшим.

Быстрый ты, Бардин, как пуля. Что аж еда не успела замёрзнуть.

Тарелка выскальзывает из её ослабших пальцев, громко грохает о стол.

Опять мысленно бью себя по лбу — надо же поухаживать, джентльмен ты, Бардин, или дерьмо под копытами!

Накладываю ей рыбу, ризотто, салат, сажусь рядом, кидаю на вторую тарелку кусок мяса с картохой, тоже голодный, как зверь.

— Дай попробовать, — кивает на мой стейк. Я ей отрезаю кусочек и прямо на своей вилочке подношу ко рту. К маленьким аристократически тонким губам, которые хочу целовать снова и снова.

Я смотрю на неё и понимаю — больше никуда не уйду.

Укрою её от всех бед.

Буду защищать ценой собственной жизни.

Буду делать её счастливой. Буду любить, кормить, трахать.

Она — моё.

После стольких лет я её заслужил.

Образ Марины в голове вызывает жгучий стыд. Будто я подвёл её, не сдержал обещания. Но она поймёт. Я знаю, поймёт. Она всё видит и знает. Знает, как я любил и как страдал по ней.

Но раз я всё ещё не с ней, может, мне ещё позволительно пожить?

Всю оставшуюся ночь мы с Идой, как приклеенные. Сиамские духовные близнецы. Посуду — с ней, в душ — с ней. Постель в её спальне не остывала до шести утра. Пару раз вырубало обоих, а потом по новой. Почти без слов, только звуки.

А потом я сквозь сон слушаю, как кто-то звонит в домофон. Настойчиво так. Поднимаю голову, смотрю на часы — девять утра. Мать вашу! Мне и на работу так-то пора, ладно хоть Славка есть, порешает вопросы без меня. Я, в конце концов, хозяин конторы, и я заслужил незапланированный выходной.

А домофон всё звонит и звонит.

А потом кто-то забарабанил в дверь.

Ида поднимает голову, шарит сонными глазами по комнате. Вспоминает, видать, где она, зачем и кто я такой.

— Ждешь кого? — спрашиваю. А у самого уже ревнивые мыслишки в голове зарождаются.

— Не-е-ет, — тянет она испуганно.

А потом заскрежетал ключ в замке. И дверь распахнулась. В прихожую кто-то зашёл.

А вот это уже совсем нехорошо.

— Что за хрень?! — злится и ругается, подрывается с постели, голая, ныряет в гардеробную, ищет что