Там, где лежит вина - Миа Шеридан Страница 11

Иногда она кричала долго и громко, пока голос и дух ее не ломались, а крики превращались в хриплый скулеж, пока сопли текли из носа и стекали по губам.

Маршалл приходил не каждый день, а когда появлялся, то иногда оставался всего на несколько минут. Иногда насиловал ее, иногда нет. Но даже когда не насиловал, она ожидала этого, вздрагивала от каждого его движения, пока не начинала так сильно бояться, что почти желала, чтобы он просто сделал это и покончил с этим. Ожидание унижения было почти таким же ужасным, как и его реальность.

Когда он все-таки насиловал ее, Джози пыталась заставить свои мысли улетучиться, но не могла. Однажды она читала о девушке, которая подверглась жестокому нападению, но не помнила, что именно с ней произошло. «Разум может быть твоим защитником», — вспомнилось ей. Но, видимо, ее разум так не работал, потому что она никуда не могла переключится. Она была болезненно присутствующей каждый раз, когда он ложился на нее сверху, раздвигал ей ноги и насиловал, разрывая сухую плоть вторжением.

Джози вспоминала о своем детстве, о том, как пыталась переключится тогда, когда мать искала ее, пьяная и отвергнутая отцом, вымещая свою злость на дочери разными способами. Она молила бога, чтобы отец вернулся, увидел, как мать причиняет ей боль, чтобы защитил ее, любил ее, чтобы остался. Конечно, он так и не вернулся. Но и тогда она не могла отгородиться от этого. Почему? Почему каждое слово, каждый шлепок, каждая жгучая пощечина, впечатывались в ее память, оставаясь ясными, как день? Какой бы ни существовал трюк, чтобы отключить свой разум в разгар ужаса, Джози его не знала. Это была бесконечная череда мучений. Никакого покоя. Только агония.

Маршалл принес ей низкое ведро, больше похожее на кастрюлю, которое она умудрялась подминать под себя ногами, когда это было нужно, а скованными руками спускать шорты сзади. Это был жалкий набор неловких движений, которые Джози освоила за несколько дней. И хотя использование ведра в качестве туалета было еще одним унижением, по крайней мере, он не оставил ее сидеть в собственных испражнениях.

Иногда он приносил ей еду, но не каждый раз, и у нее начали выпирать кости, из-за чего было больно спать на твердом цементном полу. Все ее тело болело. Она была так голодна, так невероятно голодна.

Сначала Джози ненавидела слышать его шаги на лестнице, звук поворачивающегося замка. Боялась его прихода, боялась того, что он с ней сделает. Но через месяц или около того начала молиться, чтобы услышать его шаги. Что, если он не вернется? Что, если оставит ее медленно умирать от голода в одиночестве и кандалах? Она рыдала от этой мысли, снова бесполезно дергая за цепи, пока запястья не начинали кровоточить. Одна эта мысль приводила ее в ужас. Смогу ли я когда-нибудь снова стать свободной или так и умру?

В ту ночь он пришел к ней, и лампочка из внешнего зала залила комнату светом. У него был хлеб, сыр, нарезанная индейка и вода. Он накормил ее едой, и она с жадностью все съела. Было так вкусно, что по ее щекам потекли слезы. Затем он открыл бутылку воды и наклонил ее так, чтобы она могла пить. Их взгляды встретились и задержались, пока она пила предложенную им воду, он подставлял ладонь ей под рот, чтобы поймать капли. Его глаза были золотисто-ореховыми в темноте лыжной маски. Во взгляде было что-то почти любящее, как будто этот момент был особенным и для него, а может, ей это показалось.

Может, у меня развивается стокгольмский синдром?

Джози узнала об этом на занятиях по психологии, которые посещала в предыдущем семестре. Она не могла понять, как такое может происходить. Это звучало нелепо.

«Этот опыт действительно поспособствует образованию», — подумала она, и в горле у нее заклокотал истерический смех, который, как она знала, перерастет в рыдание, если даст ему волю. Поэтому она проглотила его вместе с последним глотком воды.

Он отнял бутылку от ее губ и встал. Ее сердце сжалось. Он собирался уходить. Снова оставить ее одну в темноте.

— Пожалуйста, останься, — прошептала она с мольбой в голосе. — Пожалуйста, не уходи. — Даже когда он прикасался к ней нежелательным образом, оскверняя ее, это было лучше, чем молчаливое небытие, ужасное одиночество, тянущееся день за днем и ночь за ужасной ночью. Она никогда не знала такого полного одиночества.

Он уставился на нее сверху вниз.

— Ты воняешь.

— Тогда помой меня.

Она увидела, как сузились его глаза, и, казалось, он заколебался, но потом все же кивнул.

— Я вернусь.

Маршалл действительно вернулся на следующее утро, и использовал влажные салфетки, чтобы вытереть ее тело. Он был нежен между ее ног, и по мере того как проводил по ней салфеткой, темп его дыхания нарастал. Он был возбужден. Она зажмурилась, когда он забрался на нее, снова испачкав. Но потом еще раз обтер ее, хотя ткань скользила более жестко по ее чувствительной коже, когда он вытирал свою сперму.

— Теперь я п-понимаю, почему все эти мужчины х-хотели тебя, Джози. Думаешь, не п-понимаю? Думаешь, не знаю, что ты д-добралась до меня? В тебе что-то есть. Что-то, что д-делает мужчин слабыми, д-даже меня. У шлюх вроде тебя есть свои г-грязные трюки, не так ли, Джози? У шлюх есть способ з-заставить мужчин делать то, чего, как они знают, д-делать не следует. Плохие, плохие вещи. То, что разрушает жизнь.

Она молчала, по ее щекам текли слезы. Он вытер ее лицо, а затем другой тряпкой очистил кожу головы, перекладывая волосы то так, то эдак. Затем перевязал их резинкой, которую принес с собой. Потом встал, отступил назад и посмотрел на нее сверху вниз. Взгляд был суровый, несмотря на теплый цвет радужки глаз. Застегнул молнию на штанах и снова оставил ее одну.

Одна в темноте — худший вид одиночества.

ГЛАВА 6

Зак нашел Седрика Мерфи в комнате отдыха, сидящим с закинутыми на стол ногами и листающим свой телефон.

— Коуп, — поприветствовал он его низким дружелюбным голосом и широкой улыбкой.

Заку нравился пожилой детектив, и он часто обращался к нему за советом по делам. Возможно, в последнее время он немного сдал, но его знания