Моррис Ренек - Сиам Майами Страница 103

Стоило ему открыть дверь, как мать заключила его в объятия, а отец отставил рюмку с виски.

— Чудесный загар! — воскликнул отец. Мать от чувств ничего не могла сказать, а только разводила руками.

— Ты сыт? — спросила она наконец.

— Да, — соврал он, чтобы она не носилась по темным лестницам, не бегала по магазинам и не убивалась у плиты.

— Врешь, — догадалась она. — Я мигом. — Она устремилась к двери без цента в кармане. Она по-прежнему верила в соседей по трущобам, готовых оказать помощь в трудную минуту.

Барни придержал дверь носком ботинка, не давая ей выйти.

— Почему, по-твоему, я вру?

— Ты говорил, что не будешь альфонсом, а что получилось?

— Ты слишком доверяешь «Дейли ньюз».

— Дядя Молтед говорил матери, что ты и твоя певица очень дружны, — объяснил отец.

— Она — милая женщина, — пробормотал Барни.

— Твоя мать тревожится по любому поводу. Ты взгляни, какой здоровый у него вид!

У отца и у самого Барни была дурная привычка пить спиртное из стакана, причем почему-то залпом. Для них не имело значения, что они пьют — водку, джин или виски. Отец не был пьяницей, но пойло, которое он потреблял, имело мерзкий вкус. Пить его можно было двумя способами: разбавив водой из-под крана или одним глотком. Разбавление только ухудшало дело, так как увеличивало количество пойла. Куда лучше было расправляться с ним залпом.

Отец и сын любили изредка выпить вместе. После простенького тоста «За тебя» стаканы поспешно опрокидывались. Виски, которое наливал ему отец, больше всего походило на выстрел в желудок. Сначала оно обжигало горло, потом грудь, потом разливалось по желудку раскаленным свинцом. Реакция организма на это испытание говорила о состоянии здоровья. Сейчас, выпив, они дружно привстали, так взмывают вверх воздушные шарики на ниточках, наполнившись газом.

— Еще по одной? — расщедрился отец.

— Нет, спасибо, папа. Где «Канадиэн клаб», который я тебе однажды подарил?

— Хочешь его?

— Вообще-то нет. После этого сорта оно покажется слабенькой водичкой.

Отец все же налил еще по одной, гордясь своим излюбленным напитком.

Барни блаженствовал дома. Он знал, что родители его поймут, если он сумеет им все рассказать. Он не медлил бы с рассказом, но вид почерневшей вентиляционной шахты за окном кухни и разбитого кухонного окна напротив, загороженного листом фанеры, подсказывал, что он напрасно бросил выгодное место. С другой стороны, внутри у него зрела уверенность в своей правоте.

Он представлял первое поколение в своем семействе, у которого появилось время для чтения. Он чувствовал, именно образованный — пусть поверхностно — человек имеет право отстаивать свою правоту. Начитавшись книг, он уже не мог поступать, как рыбешка, снующая в тесном пруду. Он думал о том, как ужасно было бы вырасти в состоятельной семье, где чтение превратилось бы в его вторую натуру, однако дух накопительства неизбежно отравлял атмосферу, губя на корню книжную премудрость. Ему не хотелось быть одним из тех уродов, для которых чтение не значит ровно ничего.

— Я заварю чай, — сказала мать, намекая, что им пора прекратить пить. — Ты замечаешь, как изменился квартал?

Вопрос матери возвел новое препятствие на его пути. Ему становилось все труднее объяснить родителям, почему он ушел с работы.

Отец пришел ему на помощь:

— Здесь стало лучше после того, как приехали негры и пуэрториканцы и уехали ирландцы. По крайней мере со стен исчезли свастики и антисемитские лозунги.

— Что она за женщина? — спросила мать, колдуя над чаем.

— Мам! — Он взволнованно потер руки, не зная, как начать. — Дело в другом…

— Я тебя не принуждаю. Я просто спросила.

Он с усилием посмотрел сначала на мать, потом на отца, безмолвно призывая их понять его.

— Сегодня я отказался от этой работы.

У матери подогнулись колени.

— Почему? — Она сумела задать вопрос беспристрастным тоном. Отец, наоборот, повесил голову, словно ожидая обвала стен.

— Мне очень трудно это объяснить…

— Ты ей не нравился? — Спросив, мать сама же ответила: — Как это могло получиться?

— Нравился, — успокоил он ее.

Теперь мать ничего не понимала.

— Ты бы села, мам.

Мать колебалась.

— Пожалуйста!

— Сядь! — поддержал его отец. — Сейчас он нам объяснит, почему ушел с работы.

Мать села, давая понять потухшим взглядом, что сидя выслушивают только плохие известия.

— Мам, — начал он медленно, — пойми, жизнь теперь бежит гораздо быстрее…

Мать перебила его проницательным вопросом:

— Она спит с другим?

Он был ошеломлен столь здравой реакцией.

— Теперь ты все знаешь.

— Часто? — спросила мать.

— Какое это имеет значение?

Мать не расценила это как полноценный ответ.

— Собирается сегодня, — сдался он, хотя считал вопрос абсурдным. — В первый и в последний раз.

— Что же в этом дурного? — Мать дернула его за рукав.

— Зигги говорил, что твоя певица — будущая звезда, — пояснил отец.

— Какое это имеет значение?

— Женщина, идущая к славе, может делать что угодно, — втолковывала ему мать. — Об этом что ни день пишут в газетах.

— Зигги и дядя Молтед, — гнул свое отец, — говорят, что ты мог бы стать богачом.

— Лучше скажи, — мать намеревалась прояснить для себя ситуацию, — она хочет за тебя замуж?

Он перевел взгляд с матери на отца и обратно, все еще ожидая ответа на свой принципиальный вопрос.

— Мать спрашивает дело. Не смотри на нас, как на чертей с рогами.

— Да, — пробормотал он.

— Тогда в чем загвоздка? — Мать была совершенно счастлива.

— Но только на ее условиях.

— Ты считаешь себя правым? — с упреком спросила мать и, чувствуя, что ответ может быть только утвердительным, воскликнула: — Боже, как он мог пренебречь такой блестящей возможностью?! Невеста ценой в многие миллионы!

— Успокойся! — сказал отец, но ей было не до успокоения.

— Ты поступаешь неправильно! — крикнула она — Ты и сам это поймешь, но тогда уже будет поздно.

Отцу удалось ее утихомирить, но зло уже было причинено. Отец был сторонником спокойствия, но понимал не больше, чем она.

— Принципы на хлеб не намажешь, — зловеще проговорил он.

— Дело совершенно не в принципах. Просто с этим невозможно смириться. — Попытка объясниться всего лишь продемонстрировала шаткость его позиции.