Мой Рим - Верона Виера Страница 10

Провожаю его недовольным взглядом и показываю женщине в гардеробе бумажный браслет на запястье со своим номером. Она его рвет и отдает пальто. Прихрамывая, шлепаю в сторону туалетов.

Уже все равно, как я выгляжу, хотя думаю, что в этих желтых резиновых тапочках смотрюсь не очень. Не хватает такой же шапочки на голове для полного краха и приглашения в программу «Снимите это немедленно».

У туалетов компании обсуждают концерт, а я стараюсь на них не смотреть, притворяюсь, что я – не я, пялюсь на тапки и шуршу мимо.

Я не Верона. Я – подбитая ворона.

Но до меня никому нет никакого дела.

Захожу в Ромкин кабинет и, отодвинув здоровой ногой свою обувь, устало опускаюсь на диван. Беру телефон в руки.

От мамы снова пропущенные. Разблокировав экран, набираю подругу. Долгие гудки, и, о чудо, она берет трубку:

– Ну, наконец-то! – с кем-то хохоча, Лена отвечает моей заготовленной фразой.

Я молчу. Хочется столько ей всего рассказать, но боюсь, что Ромка появится в дверях и услышит.

Ленкин голос внезапно становится взволнованным:

– У тебя все в порядке? Ты где, Верон? С Кариной?

– Нет, она ушла домой, потому что я… – усталым голосом бормочу, хочу снова назваться вороной, но что-то слишком много сегодня черных птиц. – Ходячая катастрофа.

Ромкино определение звучит не так обидно.

– А я счастливый пельмень, – она шепчет в трубку и хихикает. – Так ты еще не дома?

– Нет, я в баре, а ты где? Бросила меня… – хочется плакать, вспоминая свой вечер.

– Я с масиком, но если что – у тебя ночую.

– А как же его работа? – удивляюсь, почему его отпустили.

Слышу на заднем плане нетерпеливый голос Сашки.

– Он отпросился, и мы уехали. Я тебе звонила… а теперь мы катаемся по городу, – она снова добавляет шепотом, повизгивая. – Я так счастлива!

Сашка ворчит, и подруга, извиняясь, спрашивает:

– Мне пора, Верон. Ты же не обидишься?

Я молчу.

– У тебя точно все нормально? Сама доберешься?

– Да, – отвечаю сухо.

Не хочу портить ей вечер и ночь своими проблемами. Пусть хоть у кого-то сегодня будет радость.

– Отдыхай, я тебя прикрою, моя лучшайшая.

Вздыхаю и отключаю телефон, не дождавшись ответа. В дверях появляется бармен с глинтвейном. Улыбаясь, он ставит стакан на столик и лезет в карман, достает пачку «Скиттлс».

– Вот, от Романа, – парень кладет упаковку рядом с кружкой.

В детстве я обожала «Скиттлс», эти разноцветные кислые камушки, но, похоже, переела. А может, просто внезапно выросла, когда наша с Ромкой дружба закончилась.

– Спасибо, – грустно улыбаюсь и, смущаясь, убираю прядь от лица.

Бармен уходит, а Ромки все нет. Маме звонить боюсь. И домой боюсь. Но если не приду, то она будет волноваться. Наверное. А если я правда на самом деле никому не нужна и меня просто все жалеют, делают вид, что любят? Что-то я совсем раскисла, и слезы снова просятся наружу.

Почему слова, брошенные в гневе, всегда ранят сильнее, чем физическая боль? Рассматриваю лодыжку, которая немного припухла.

Возможно, завтра Карина остынет, переспит все, а я буду страдать, но делать вид, что забыла ее слова. Потому что я – хорошая. Или хочу ей быть. Выпрашиваю так к себе любовь.

Ее.

Родителей.

Всех!

Боже, я и правда жалкая!

Беру остывшую кружку, нужно выпить, отвлечься, пока сама себя не похоронила.

– Мальчик, водочки принеси! – пародирую проститутку Мерлин, побитую судьбой.

…или что там притупляет боль?

Нет сил больше ждать Ромку, иначе совсем расклеюсь от жалости к себе. Я ставлю кружку на столик, убираю телефон в сумку и надеваю поверх пиджака пальто. Чувствую слабость и почему-то мороз. Глинтвейн должен был согреть, а меня снова трясет от холода. Посижу так немного и пойду домой, сама. Не буду Ромку ждать. Залезаю с ногами на диван, прижимаю их к груди и кутаюсь в пальто. Конечности будто во льду. Накрываюсь с головой и, оставив снаружи только нос, прикрываю глаза, пытаясь согреться.

Всего пять минут, и я пойду.

* * *

Кто-то щелкает меня по носу. С трудом разлепляю веки. Ромка сидит на корточках и машет перед лицом ладонью.

– Э! Ты чего? Яйца высиживаешь?

Он усмехается, но мне не смешно.

– Почему так холодно? Ты проветриваешь? – Щурясь, смотрю на открытую дверь, на сумку, на диван, столик. Губы сушит и во рту Саха́ра. – Дай попить! – прошу его, мечтая о воде.

Ромка хмурится, всматривается в мое лицо. Он протягивает руку к столику за кружкой, а затем подносит ту ко мне, и я, высунув кисть из-под пальто, беру остывший глинтвейн.

– Ну-ка, дай посмотрю, – Ромка привстает и, как моя мама, касается губами лба. – Все ясно. Ты горишь.

– А который час? – спрашиваю так, будто это важнее моей возможной температуры.

Вынув телефон из заднего кармана, Ромка активирует экран:

– Начало первого.

– А-а-а. Это не простуда, – тяжело вздыхаю. – Я просто превратилась в тыкву…

– Похоже, еще и бредишь, – он улыбается и снова трогает лоб, но ладонью.

– Мне надо домой, Ром. Мама, наверное, сильно волнуется.

– Да, она звонила, когда зашел, но ты дрыхла, – он чешет кончик носа, – и я ответил, прости. Сказал, что ты у меня.

– Ты совсем?! – в ужасе распахиваю пальто и опускаю ноги на пол. – Она и так думает, что я гулящая! Еще и тебя в ее списке моих ухажеров не хватает! Зачем?

Смотрю испуганно в его синие, океанские глаза и снова начинаю презирать.

– Успокойся! Я же пошутил… – он смотрит так, будто оценивает меня по проститутошной шкале, какая я: элитная или не очень. – Я просто сказал, что все с тобой в порядке, чтоб не волновалась. Обещал привезти через полчаса. И, похоже, мне снова за тебя влетит от тети Светы, потому что ты явно не в порядке.

– Но ты же не виноват, что я катастрофа, – успокоившись, вяло шевелю губами. – Я Ленку прикрою и тебя тоже, раз меня некому… всё равно мне сегодня светит большая звездюлина.

Пытаюсь улыбаться и снова кутаюсь в пальто, смотрю сонными глазами. Раздражает не только яркий свет, но и его красивая улыбка.

– Я возьму пуховик, прогрею тачку и поедем, хорошо? – Ромка поправляет мне пальто и, постоянно оглядываясь, выходит из своего кабинета.

Допиваю остатки напитка и терпеливо жду соседа. Пешком я точно не дойду. Из коридора до сих пор доносятся музыка, голоса. Бар работает