Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак Страница 10

— Ты мне это уже говорил, — заметила она в четверг, когда я третий раз объяснял ей норму корма.

— Потому что ты не слушаешь.

— Потому что ты стоишь слишком близко.

— Это теплица маленькая.

— Это ты наглый. Три гектара теплиц, а ты всё время в радиусе полуметра. Аномалия.

— Магнитная, — согласился я и не сдвинулся ни на сантиметр.

Гуси наблюдали за нами, крутя головами, как зрители на теннисе. Богдан, по-моему, делал пометки. Валюха с Галюсей комментировали вполголоса, но с трибун:

— Гляди, гляди, опять над одним ящиком склонились. Четвёртый раз за час. Что ж там за рассада такая интересная.

— Это у них планёрка, Галюсь. Производственное совещание.

— Ага. Я на своих совещаниях за тридцать лет ни разу так не дышала.

К концу второй недели «замкнутый цикл» работал как часы: овощи ехали, гуси толстели, теплицы зеленели. Не работала только моя голова. Вечером мы сидели на её крыльце, пили чай с Глафириным вареньем, и она рассказывала про Москву — смешно, зло, талантливо, — а я смотрел на её профиль в закатном свете и понимал, что пропал окончательно, безнадёжно и с концами.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О кормовой базе, — соврал я.

— Врёшь.

— Вру, — согласился я. — Но по договору у нас без обязательств, поэтому содержание мыслей не раскрывается. Коммерческая тайна.

Она фыркнула. А потом положила голову мне на плечо — просто так, без объявления войны и без предупреждения. И мы сидели молча, и над теплицами вставала луна, и где-то орал Богдан, и я думал, что если это называется «без обязательств», то я готов подписать бессрочный контракт.

Жара тем временем стояла такая, что ночью теплицы приходилось поливать дополнительно. И вот тут, товарищи, я должен был догадаться, чем кончится совместный ночной полив. Но я не догадался.

За что и был вознаграждён.

Глава 16

*Люба*

Июльская жара не спадала даже к ночи. Воздух в теплице стоял густой, зелёный, настоянный на томатной ботве, огуречной свежести и чём-то ещё, чему я отказывалась подбирать название до последнего.

Сергей помогал с ночным поливом. Шёл вдоль грядки со шлангом, футболка прилипла к спине, лампа над проходом бросала тёплый свет, вокруг неё героически билась одинокая мошка. Пастораль. Идиллия. Агрокультура.

Я поймала себя на том, что смотрю на него уже минуты три, а мой собственный шланг всё это время добросовестно поливает мои же сапоги.

— Гусева, — не оборачиваясь, сказал он. — Ты грядку топишь.

— Это дренажные работы.

— У тебя сапоги — дренажные работы.

— Это комплексный подход.

Он повернулся. Медленно. Посмотрел — так, как смотрел все эти две недели через ящики с рассадой, через кружки с чаем, через моё «мы взрослые осторожные люди». Лампа гудела. Мошка билась. Помидоры зрели и делали вид, что их тут нет.

И я поняла, что взрослая, выдержанная, ироничная женщина с антикризисным опытом сейчас уступит место кому-то гораздо более честному. Той самой девчонке с крапивой. Которая никогда не ждала, пока ей предложат, — брала сама.

Я бросила шланг. Подошла. И поцеловала его первой.

Сама. Между огурцами и томатами, в резиновых сапогах, полных воды, — самая нелепая и самая правильная декорация из всех возможных.

Он на секунду замер — а потом ответил так, что у меня из головы вылетел весь замкнутый цикл, разомкнулся и укатился в район четвёртой грядки.

— Люба, — выдохнул он между поцелуями, — тут земля... тут неудобно... у меня дом в ста метрах...

— Далеко, — постановила я.

— Люба...

— Председателю, — я стянула с него футболку, — слово. Не. Давали.

— Принято единогласно, — хрипло сказал председатель и сгрёб меня в охапку.

Плащ-палатка нашлась у него в углу теплицы — подозрительно быстро нашлась, я потом отдельно допросила его на эту тему, он клялся, что для укрывания рассады, ага, конечно, рассады. Дальнейшее протоколированию не подлежит. Скажу только, что была нежность пополам с жадностью, смех в самые неожиданные моменты, опрокинутое ведро, возмущённый шорох ботвы и одна треснувшая шпалера, которую мы потом чинили вдвоём и, не сговариваясь, назвали мемориальной.

Потом мы лежали на плащ-палатке между грядок, растрёпанные и бессовестно счастливые. В моих волосах запутался томатный лист. Пахло землёй, зеленью и нами. Над плёночной крышей висела луна — подглядывала, деревенская.

Сергей вдруг засмеялся. Тихо сначала, потом так, что дрожала плёнка.

— Что? — я приподнялась на локте.

— Двадцать лет, — он притянул меня обратно, к плечу. — Двадцать лет я о тебе мечтал. Во всех вариантах. Но чтоб в теплице, среди огурцов, в сапогах... На такое у меня фантазии не хватило. Жизнь оказалась щедрее.

— Жизнь — да, — согласилась я, устраиваясь удобнее. — А вот шпалеру ты мне возместишь. По рыночной стоимости.

— Внесу в договор. Отдельной строкой: «амортизация основных средств по смежным обстоятельствам».

— Конопля.

— М?

— А ведь у нас всё ещё «без обязательств», да? — спросила я в тёплую темноту. Сама не знаю зачем. Язык мой — враг мой, работает без выходных.

Он помолчал. Погладил меня по волосам, вытащил томатный лист, покрутил его в пальцах.

— Ага, — сказал он наконец. — Без обязательств.

И по тому, КАК он это сказал, самая недоверчивая женщина в радиусе тысячи километров поняла: врёт. Безбожно, вдохновенно врёт.

И — вот новость — впервые в жизни мужское враньё меня полностью устраивало.

Глава 17

*Сергей*

Вот не было печали, как говорят. Но тут в деревню решил наведаться один из тех, кого бы отстреливать на подъезде. Он приехал на белом «лексусе». По нашей улице, в объезд луж, медленно и торжественно, как айсберг в порт.

Вадим. Одноклассник её, оказывается. Костюм, часы, зубы — всё блестело так, что Богдан зашипел на отражение.

— Любочка! — заорал он через забор голосом ведущего лотереи. — Сто лет, сто зим! Я тут по делам в районе и мне сообщают такую новость, что звезда нашего выпуска решила вернуться на родину! Дай, думаю, заеду да на ужин приглашу. В райцентре ресторан открыли, «Усадьба», почти приличный! Вспомним школу!

Я слышал всё через забор. Стоял, смотрел, как Люба воркует с этим хлыщом, улыбается ему и кивает. А у самого… да мне теперь тоже нужно к стоматологу. Зубы начали болеть от перетирания моих нервов.

Но когда я понял, что Люба собралась поехать на этот ужин, чуть не разнёс дом.

А она собралась, надела платье. Красное, которое я до этого видел один раз и запомнил