Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 10

Вот интересно. У них это семейное? Максим уже сказал «не дам развод», теперь свекровь «никуда не уедешь». Может, они вместо «доброе утро» друг другу говорят: «Я тебе запрещаю»? Очень укрепляет родственные связи.

— Уеду.

— Нет. Дети должны быть дома.

— Я их мать.

— А Максим их отец. И, между прочим, он содержит их. И тебя тоже.

Я кивнула.

— Да. Он очень любит это напоминать.

— Потому что это правда.

— Правда в том, что он сам не хотел, чтобы я работала.

— Нормальный мужчина не хочет, чтобы его жена бегала по работам, как ломовая лошадь.

— Зато ненормальный хочет, чтобы она сидела дома, теряла квалификацию, деньги, уверенность и потом слушала, что без него она никто?

Татьяна Борисовна сузила глаза.

— Следи за языком.

— А то что? Вы заберете у меня ужин?

Максим резко шагнул вперед.

— Хватит.

Я посмотрела на него.

— Да. Хватит. Именно это я и пытаюсь сказать уже полчаса.

— Ты сейчас неадекватна, — произнес он.

Вот оно. Новая серия. Неадекватна. В прошлой серии была истеричкой, теперь повысили. Карьерный рост, жаль, не оплачивается.

— Потому что хочу уйти от мужа, который мне изменил?

— Потому что собираешься среди ночи тащить детей неизвестно куда.

— К моей маме. Адрес ты знаешь. Или после десяти лет брака это всё еще неизвестное направление?

— У твоей матери старый дом, — вмешалась свекровь. — Там сырость, тесно, нормальных условий для детей нет.

Сырость. Тесно. Нормальных условий нет.

А здесь, значит, нормальные условия. Просторная квартира, хорошая мебель, новая техника, папа с любовницей и мама, которая по ночам учится не плакать громко. Прямо образцовая среда для развития личности.

— У моей мамы есть любовь, — сказала я. — И уважение. Уже больше, чем здесь.

Татьяна Борисовна усмехнулась.

— Любовью детей не прокормишь.

— А изменой, видимо, можно.

Максим сжал челюсть.

— Алина, ты не понимаешь последствий.

— Понимаю. Я без работы, без своих денег, с двумя детьми, с вещами в сумке и бывшим мужем, который считает измену ошибкой, а меня — проблемой. Последствия я примерно представляю.

— Вот именно. Ты не справишься.

Он сказал это не грубо. Даже почти мягко. И от этого стало особенно мерзко. Потому что это была не вспышка злости. Это было его искреннее убеждение. Он действительно считал, что я не справлюсь. Что я слишком слабая, слишком зависимая, слишком домашняя, слишком привыкшая к его деньгам и его решениям.

И, что самое неприятное, какая-то часть меня тоже так считала.

Маленькая, трусливая часть, которая прямо сейчас сидела внутри, обняв колени, и шептала: «А вдруг правда? А вдруг не справишься? Работа? Какая работа? Ты десять лет дома. Кто тебя возьмет? У тебя двое детей, школа, сад, больничные. Куда ты? Куда?»

Я мысленно велела этой части заткнуться.

Не очень вежливо.

— Справлюсь, — сказала я.

Голос вышел тихий. Не героический. Не киношный. Но мой.

— На что ты будешь жить? — спросила свекровь. — На алименты? Ты думаешь, это много? Или пойдешь полы мыть? С твоим-то образованием. Позорище.

Я дернулась.

Максим бросил на мать короткий взгляд.

— Мам.

— Что мам? Она должна понимать. С двумя детьми кому она нужна? На работу возьмут разве что из жалости. Мужчина нормальный на нее не посмотрит. Да и зачем? Чужие дети, проблемы, характер испортился. Максим еще терпел, потому что семья. Другой терпеть не будет.

Я стояла и слушала.

И каждая фраза была как маленькая пощечина. Не потому что я ей верила полностью. Нет. Но потому что она говорила вслух мои страхи. Самые мерзкие, самые липкие. Те, которые я сама боялась трогать. Что я никому не нужна. Что с детьми никто не посмотрит. Что работа мне не светит. Что моя жизнь закончилась, просто я забыла лечь и накрыться простыней.

— Спасибо, — сказала я.

Татьяна Борисовна моргнула.

— За что?

— За мотивацию.

Она нахмурилась, не сразу поняв. А я вдруг поняла. Вот прямо в этот момент. Если я останусь, это будет моя жизнь. Не один плохой вечер. Не кризис. Не ошибка. Моя жизнь. С мужчиной, который может изменить, потом сказать «не имеет отношения к семье». Со свекровью, которая будет объяснять, что меня еще терпят. С детьми, которые вырастут и решат, что любовь выглядит вот так: женщина молчит, мужчина делает что хочет, бабушка говорит «не конец света».

Нет.

Лучше старый дом. Лучше сырость. Лучше полы мыть. Лучше макароны без соуса, чем это.

Я развернулась и пошла в детскую.

— Ты куда? — спросил Максим.

— Будить детей.

— Не смей.

Я остановилась.

Медленно повернулась.

— Максим, не надо мне больше говорить «не смей». Правда. Сегодня плохая ночь для этих слов.

Он замер.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я впервые заметила, что он не просто злится. Он нервничает. По-настоящему. Потому что я не плачу у него на груди. Не прошу объяснений. Не обещаю подумать. Я собираю вещи. Глупо, криво, с панамкой в марте, но собираю. И, кажется, именно это пугало его сильнее, чем мои слова.

Татьяна Борисовна подошла ближе.

— Алина, ты сейчас делаешь ошибку. Большую. Потом приползешь обратно, а будет поздно.

Приползешь.

Я улыбнулась.

Нет, наверное, улыбка вышла такая, что лучше бы я не улыбалась. Потому что свекровь чуть отступила.

— Вот и проверим, — сказала я.

В детской было темно. Соня спала, обняв зайца, лицо у нее было опухшее после слез, и у меня опять сжалось сердце. Даня не спал. Я поняла это сразу. Он лежал на боку, слишком ровно, слишком напряженно. Когда я тихо подошла, он открыл глаза.

— Мам? — прошептал он.

Я села на край его кровати.

— Мы поедем к бабушке Лене.