Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур Страница 10

— Разве не так?

Его глаза сузились.

— Ты можешь считать всё, что угодно. Но пока ты моя жена, ты будешь жить так, как я скажу.

— Прямо как Алия? — бросила я.

Он резко замер.

— Осторожнее, Марьяна.

Я встала, обошла его, но он схватил меня за запястье и развернул к себе.

— Ты думаешь, что твои колкие слова делают тебя сильнее? Нет. Они просто подталкивают меня быть жёстче.

— Ты всегда был жёстким, Кемаль. Просто иногда прячешь это под красивыми жестами.

— А ты всегда была гордой, — он посмотрел прямо в глаза. — Но гордость ломается.

— Только у тех, кто даёт себя сломать, — ответила я спокойно. — Я не из них.

Он молчал несколько секунд, а потом медленно отпустил моё запястье.

— Ты уверена, что хочешь проверить, насколько я могу быть жестоким?

— А ты уверен, что готов жить с женщиной, которая тебя не боится?

Мы стояли близко, почти касаясь, но между нами было не меньше километра.

И это расстояние он чувствовал так же остро, как и я.

— Завтра вернёмся домой, — сказал он наконец. — Но там будет по-другому.

— Конечно, — ответила я. — Третью жену взять собрался?

Он ушёл в соседнюю комнату, а я стояла и слушала шум моря за окном, понимая, что с каждым днём эта буря внутри нас становится всё сильнее.

Глава 4

Этот дом стал моей клеткой. Не золотой — нет, в нём слишком много мрамора, камня, тихих шагов и чужих лиц, чтобы называть его «золотым». Он был холодным, как аквариум с редкой рыбой — дорогой, но без души.

Я шла по коридору, где в воздухе висел аромат жасмина, и знала — за поворотом меня ждёт тетя Кемаля. Анаит. Та, что с первого взгляда возненавидела меня с той особенной ненавистью, которая возможна только у женщин, считающих себя носительницами рода.

Она стояла, как изваяние, у колонны, закутанная в сиреневый платок. Её тонкие губы были плотно сжаты, а руки — сложены в характерный замок у живота. Взгляд, острый, как лезвие.

— Ты осмелилась вернуться, — произнесла она холодно. — Думаешь, всё обойдется? Жаль, что Кемаль не утопил тебя где-то по пути.

— Я не убегала, чтобы возвращаться, Анаит-ханум, — ровно ответила я, хотя сердце билось в горле. — Просто уезжала подышать.

— Подышать? — её губы скривились. — Интересное слово для русской женщины, мечтающей сбежать.

Я не отвела взгляд. Мне нечего было скрывать — и нечего бояться.

— Вы что-то хотите мне сказать?

— Хочу. Я знаю, что ты пытаешься. Хочешь родить. Думаешь, это удержит его. Он — мой племянник. Он обязан своей крови, своим законам, не твоим иллюзиям.

— И вы хотите лишить меня права быть матерью?

— Хочу напомнить тебе, что ты чужая. Он дал тебе приют, дал тебе имя, дал тебе статус. Но ты не смогла выполнить даже самого святого женского предназначения. Ты не родила. А Алия носит его ребёнка. И ещё родит. Трех. А может, и больше.

Я чувствовала, как кровь начинает пульсировать в висках. Но голос держался стальным.

— Это его выбор. Не ваш. Не ваш ребёнок. И не ваше решение.

— Ошибаешься, — её голос был тихим, почти змеиным. — Я — старшая женщина рода. И если ты думаешь, что сможешь задержаться здесь, родив, ты ошибаешься. Нам не нужно продолжение твоей крови. Нам нужно чистое наследие.

Я шагнула ближе. Больше не чувствовала страха.

— Ваша проблема в том, Анаит-ханум, что вы не можете простить Кемалю того, что он любит не вас и не вашу Алию. Вы привыкли управлять. Но я — не ваша подданная. И не ваша племянница.

— Ты... стерва.

— Нет, я — его жена. Хотите вы этого или нет. Руководите своей Алийей, но ко мне больше не приближайтесь. Я не обязана вам ничем.

Её глаза сузились, как у хищника. Я чувствовала: если бы у неё было оружие, она бы не колебалась.

И в этот момент в зал вошёл Кемаль.

Он двигался быстро, будто почувствовал жар конфликта за километр. Его тёмные глаза сразу метнулись от меня к тете, прищурились.

— Ne dokunay yeye, teta, — его голос был твёрдым, как камень. — Skol'ko raz ya tebe govoril? Mar'yanu ne trogay. Ona moya zhena. Ya tak reshyl.

Анаит обернулась, вспыхнула, но ничего не ответила.

— Ya ne khochu bol'she slyshat', chto ty davish na neyo. Ne tvoi delo. U tebia yest' Aliya — zanymay'sya eyo. A Mar'yana — ne tvoya igrushka.

Он говорил на своём, я не понимала дословно, но тон… он был резким, защитным. Гневом, от которого сжимался воздух.

Анаит резко развернулась и вышла, оставив за собой шлейф из жасмина и холода.

Он остался. Стоял передо мной, молча.

— О чём вы говорили? — спросил он тихо, по-русски.

Я посмотрела ему в глаза. Они были тревожными. Почти мягкими.

— О том, что я не обязана никому здесь ничем, кроме как тебе.

Он медленно подошёл.

— Я знаю, она тяжелая. Но ты не должна вступать с ней в бой. Это... не твой мир.

— Я не в бою. Я в своей собственной обороне.

Он коснулся моего плеча. Тепло. Осторожно.

— Прости, — выдохнул он. — Я хотел оградить тебя. Но, видимо, не вышло.

Я покачала головой.

— Поздно ограждать. Уже давно поздно.

* * *

Кемаль

Марьяна. Моя огненная русская жена. Я вижу в её глазах не слёзы — лёд. И, может, именно это пугает больше всего.

Когда я смотрел, как она стоит перед моей тётей — я чувствовал гордость. И вину.

Я впустил в её жизнь огонь, в котором она горит молча. Я поставил её в дом, где каждый взгляд — приговор. Я думал, что смогу удержать всё под контролем. Но это — Марьяна. Её не удержишь.

И теперь... я начал бояться.

Не за неё. За себя. Потому что, возможно, впервые в жизни я теряю то, что действительно хотел удержать.

* * *

Марьяна

Вечером коридоры его дома напоминали лабиринт. Зажжённые светильники отбрасывали мягкие отблески на мрамор, а по воздуху скользил терпкий запах благовоний. Я шла медленно, вдоль стены, будто крадучись от самой себя. На мне был лёгкий шёлковый халат до пола, волосы распущены, босые ступни касались холодного пола.

Сегодня всё вокруг напоминало о нём. Каждое движение охраны, каждый взгляд служанки — всё говорило: ты под наблюдением. И это становилось всё ощутимее. Словно не дом, а гнездо змей — красивое, роскошное, сверкающее... но смертельно опасное.

Я открыла дверь своей спальни, шагнула внутрь и — вздрогнула.

Он был там.