Пообещай мне это - Ханна Берд Страница 10

Эта искра гордости быстро превращается в пламя, наполняющее лёгкие дымом — я задыхаюсь от воспоминания о прощании. Тогда у меня ещё была надежда, когда я смотрел, как она уходит. Она бросила мне обнадёживающую улыбку через плечо, и я позволил себе поверить, что она не солгала, сказав, что вернётся ко мне.

Но она не вернулась. И я не могу простить её за это.

Вчера мама написала, что отменяет воскресный ужин, сославшись на длинный список гостей, которых нужно принять, — и в итоге я остался наедине с мыслями и с четырёхлеткой на руках гораздо дольше, чем это полезно. Полдня я пялился на дверь, не зная, жду я возвращения Лео или боюсь его, а потом непрошеное путешествие по воспоминаниям завершило дело — нервы сегодня будто оголённые, пока я еду в трактир. Я слишком резко попадаю в яму — Ниам вскрикивает. Пропускаю поворот и вынужден возвращаться. По пути чуть не сбиваю одну из овец Эоина.

Когда я, наконец, паркуюсь перед маминым домом, Ниам буквально выскакивает из машины.

— Ты что, пытаешься меня убить? Или овцу? — сердито бросает она, поднимаясь по ступенькам и толкая тяжёлую деревянную дверь.

— Только себя, — бурчу я, запирая машину и следуя за ней внутрь.

— Ба-а-а-бушка! Папа чуть не сбил овцу!

— Да ну? — отзывается мама из кухни. Мы идём по коридору и находим её там, она выкладывает ложку свежих сливок в креманку. Она не шутила, когда говорила, что у неё полный дом — завтрак на столе выглядел как пир. Запах бекона ударил в нос, и, прежде чем она успела меня остановить, я стащил кусочек и съел. Она бросает на меня строгий взгляд:

— Он, между прочим, действительно сбил одну, когда только учился водить. Бедняжку пришлось...

— Мам! — я зажимаю Ниам уши руками.

— Что? — невинно пожимает она плечами, потом делает большие глаза на внучку. — Я просто говорю правду. Детям нельзя врать, ты же знаешь.

— Мне ты врала постоянно! — стону я, отпуская Ниам, потому что она уже вырывается. Девочка идёт к шкафу, достаёт свою подставку и ставит рядом с бабушкой.

— Назови хоть один случай, — говорит мама, указывая на меня ножом, которым накладывает варенье. Я мгновенно отдёргиваю руку от тарелки.

Быстро хватаю ещё один кусочек бекона, пока она не успела отреагировать.

— Помнишь, ты сказала, что наша собака уехала жить на ферму?

Она фыркает, пойманная с поличным, но тут же переводит тему. Глядит на Ниам, которая увлечённо мажет свой скон толстым слоем сливок и варенья. — Он хоть научил тебя жевать с закрытым ртом?

Ниам театрально вздыхает, качая головой. — Я стараюсь.

— На этой ноте я пойду в ванную и оставлю вас двоих, — говорю я, взъерошивая волосы дочери, делая её и без того кривую косу ещё хуже. — Если только у вас нет для меня новых оскорблений или стыдных историй.

Она поднимает глаза: — Ну, у тебя волосы становятся немного лохматыми… как у овцы.

— Вы друг друга стоите, — вздыхаю я, целуя маму в морщинистую щёку. — Увидимся позже!

— Увидимся позже! — хором отвечают они, уже полностью забыв обо мне, склоняясь головами друг к другу.

Глава пятая

Леона

Истощение — ещё та дрянь, оно убаюкивает лучше любого снотворного, заставляя спать дольше и крепче, чем мне удавалось за последние месяцы. Я цепляюсь за пустоту бесконечного сна изо всех сил, но реальность выдёргивает меня обратно — с криками и отчаянным сопротивлением.

Буквально.

Воспоминания о кошмаре рассеиваются быстрее, чем я успеваю ухватить хоть обрывок, оставляя меня задыхаться. Я моргаю, приходя в себя. Цветочные обои. Сердце колотится. Потолочные балки. Влажные ладони. Окно настежь.

О, Господи, окно. Полгорода, наверное, слышало, как я кричала. Я вскакиваю на ноги, пересекаю истёртый ковёр и захлопываю створку. Быстрый взгляд на улицу — и облегчение: ещё слишком рано, большинство людей не вышли из домов. Несколько ранних пешеходов, проходящих мимо, выглядят беззаботными, в наушниках, погружённые в свои подкасты или плейлисты.

Я прижимаю ладонь к груди. Амулет Поппи жжёт кожу, напоминая, что она всё ещё со мной. После пяти циклов ровного дыхания я наконец чувствую себя достаточно устойчиво, чтобы выйти из комнаты. Поскольку моя спальня — единственная на этом этаже, приходится спускаться на второй, чтобы воспользоваться ванной. Два коротких стука — пусто. Я захожу внутрь и запираю дверь.

Опираюсь на фарфоровую раковину, глядя на отражение в зеркале — взгляд безумный, волосы прилипли к вискам, выбившись из небрежного пучка. Я вытаскиваю резинку и бросаю её на пол, за ней — мокрую пижаму и шорты. Они мягко падают на холодную плитку, и я стараюсь не смотреть в зеркало, чтобы не видеть своё тело: болезненно-бледную кожу, слишком худые руки, серебристые растяжки, всё ещё обрамляющие пупок — напоминание о том, что когда-то это был дом Поппи. Единственный, который она знала на этой земле.

Я поворачиваюсь к душу в углу и выкручиваю ручку на максимум, включая горячую воду. Зеркало постепенно запотевает, и я чувствую себя в безопасности, укрытая от собственного отражения и всех воспоминаний, которые оно хранит.

Драгоценное тепло растворяет напряжение в плечах, когда я наконец встаю под воду. К счастью, на полке есть миниатюрные гели для душа — мои остались наверху, в неразобранном чемодане. Я вспениваю немного в ладонях и смываю слёзы и пот с измученного тела. С закрытыми глазами я почти могу поверить, что не совершила ужасную ошибку, приехав сюда, надеясь…

Надеясь на что? Чего я вообще хотела добиться? Впервые с момента, как я придумала этот безумный план, осознание того, что я сделала, обрушивается на меня. Я капитан тонущего корабля, и только что отвязала себя от единственного причала, удерживающего меня на плаву, решив, будто смогу пересечь океан, чтобы заделать пробоины.

Я выключаю воду, но оставляю глаза закрытыми, вдыхая и выдыхая снова и снова, надеясь, что кислород поможет мозгу наконец включиться и найти способ всё исправить.

Ручка двери дёргается, вырывая меня из оцепенения. За ней сразу же следует стук.

Я оглядываюсь, внезапно осознавая, что забыла две жизненно важные вещи — чистую одежду и полотенце.

Нетерпеливый человек за дверью стучит снова, а потом снова пробует повернуть ручку, будто сомневается, что дверь действительно заперта. Слава Богу, заперта.

— Занято, — мой жалкий голос звучит чуждо. За тридцать два