Не смотри в мои глаза - Анара Саган

Анара Саган

Не смотри в мои глаза

Пролог

Скрежет металла, звон разбивающегося стекла, визг шин, рвущий воздух, — всё сливается в какофонию ужаса, в которой невозможно отделить реальность от кошмара. Удар — резкий, оглушающий, с хрустом, будто ломается не только машина, но и всё внутри меня.

Я не ощущаю тела — только глухую тяжесть и оцепенение, как будто меня сковали изнутри. Грудную клетку сдавливает так, будто на неё рухнула тонна бетона, и в попытке позвать кого-то, — хоть кого-то, — из горла вырывается лишь хрип.

Ночное небо висит над мной пустым, равнодушным полотном без звёзд. Я не знаю, в какой момент меня выбросило из машины, но теперь я чувствую, как холодный асфальт подо мной медленно вытягивает из тела остатки тепла и сил. А вокруг — пугающая, вязкая тьма, вползающая в сознание и уносящая за собой всё: звуки, очертания, боль.

Жар от загоревшейся машины постепенно начинает жечь тело; я ощущаю, как языки пламени медленно подбираются к ногам, будто хотят лизнуть за пятку. И почему они не разрывают это удушающее, вязкое полотно тьмы вокруг? Куда делись другие люди, машины, фонари? Где всё? Где жизнь, которая была секунду назад?

Вдруг я слышу — или мне кажется, что слышу — негромкий шорох где-то совсем рядом. С трудом, преодолевая острую боль в шее, словно вонзаются тысячи игл, я поворачиваю голову и в расфокусированной дымке различаю чей-то взгляд. Голубые глаза, в которых отражаются отблески пламени.

Я пытаюсь дотянуться до них, хочу задержаться здесь, пока эти глаза смотрят на меня, словно с мольбой. Они единственное, что удерживает меня в сознании и позволяют бороться с подступающей темнотой. Но тело не слушается, рука остаётся на месте, и я понимаю, что проигрываю — не боли, не огню, а собственному бессилию. Эти глаза закрываются, и вместе с ним падаю я падаю во тьму. Без звука.

Глава 1

POV Ана

Мои глаза сухие. Ни одной слезы. А хотелось бы иметь возможность выплакать этот давящий ком в груди, который словно с каждой секундой все сильнее сжимает легкие и давит на ребра, грозясь разорвать грудную клетку. Ни единого звука. Ни единого стона. Я переношу боль молча.

Интересно, у скорби есть срок давности? Насколько уместно впервые заплакать спустя месяц после похорон? Я пропустила их. У меня не было возможности не просто сказать последнее «я люблю вас» при жизни, но даже после смерти они не услышали мое «прощайте». Почему я осталась? Потому что отец развернул машину и принял удар на свою сторону? Потому что сестра была уже больна и не выдержала повреждений? Потому что у матери остановилось сердце и ее даже не довезли до больницы? Почему я осталась, а они ушли? Хотелось бы верить, что бог милосерден, как учили в воскресной школе, и сохранил мне жизнь, чтобы Майки не остался один, но почему тогда не его родную мать, а меня?

Я могу задаваться этими вопросами на протяжении оставшейся жизни, но я наслушалась достаточно подкастов, чтобы понимать бессмысленность этой затеи, а в какой-то степени даже деструктивность такого мышления. Мне нужно сконцентрироваться на том, что осталось. Черт, легко сказать. Интересно, все эти гуру психологии и трансцендетной реальности сами испытывали то, через что якобы проводят своих клиентов? Они теряли всю семью, оставались с пятилетним ребенком без денег и без работы в свои 20 лет? Они проходили через страх перед службами опеки, ведь квартиры недостаточно, чтобы оформить опекунство. Их отчисляли из университета, потому что они пропустили сессию? Они жили с маленьким ребенком на оставшиеся сбережения, большая часть из которых ушла на покрытие расходов ритуальных агенств?

Порой мне хочется услышать «Ана, нам так жаль» вместо «вы обязаны предоставить жильё», «вас отчисляют», «у вас нет дохода», «у вас нет опыта работы».

Как же я хочу выплакать все эти мысли. Но у меня нет времени на скорбь. Через час мне нужно забрать Майки из детского сада, а сменщица снова опаздывает. Знала ли я еще год назад, мечтая о блестящей карьере журналиста, что меня ждет пиццерия на краю города? Я не жалуюсь, мне в чем-то даже нравится моя работа — когда она в первую смену и среди клиентов в основном дети или семьи. Но по вечерам и ночам тут лучше платят. Но у Марты не всегда есть возможность сидеть с Майки по ночам, чтобы я могла работать. Да и мне не хочется нагружать ее лишний раз. Она и так очень сильно нам помогает. Не родственники, которые по словам Марты, рыдали в три ручья и всеми способами изображали скорбь, ни коллеги отца, 40 лет посвятившего компании и поднявшего ее с колен, ни коллеги матери, которая спасла их от банкротства, ни друзья семьи, детей которых мои родители вырастили вместе с нами за одним столом, ни эти самые дети, которые когда-то звались друзьями.

Я их не виню, жизнь нынче такая, себя бы на плаву удержать. Но неужели мы с Майки не достойны хотя бы вежливого формального «Нам жаль, если что-то понадобится…». Никому ни до кого нет дела. Ты живешь в своей боли, твоя жизнь останавливается, в то время как у других ничего не меняется. И ты ощущаешь себя невидимкой среди толпы, кричащей: остановитесь, неужели вы не видите, что случилось? Неужели вы не замечаете. Как незначителен каждый из нас для этого мира. Вот только для меня эти люди были всем миром. А сейчас вместо них огромная дыра размером со вселенную.

А если я сильно ударюсь рукой, то боль вызовет слезы? Может, тогда я смогу заплакать?

— Ты долго будешь прохлаждаться или все же подойдешь к своему столику? — старый добрый Кил, чей голос действительно способен убить[1] своими децибелами. Он строг, часто придирается по мелочам, но я знаю, что у него большое сердце. Иначе почему он до сих пор терпит меня?

— Прости, уже бегу! — извиняющимся тоном говорю я и, поправив юбку, направляюсь к дальнему столику, за которым сидит группа молодых людей. — Здравствуйте, уже определились с выбором? Что будете заказывать? — произношу в никуда, не глядя на посетителей. Так легче.

— Ана? — удивленное восклицание заставляет повернуть голову к сидящему за столом справа. Ну конечно, а ведь я думала, что день не может стать хуже. На меня