Соперники по любви - Диана Эванс Страница 8

А сейчас я стою и не могу сделать шаг.

Потому что он смотрит на меня.

Рауль за три года изменился, я успеваю заметить это, пока стою и смотрю на него в ответ, впитывая каждую деталь, каждую черточку, каждую морщинку, которой не было раньше. Возмужал, вот самое точное слово, которое приходит в голову, щетина стала гуще, темнее, покрывает нижнюю часть лица почти сплошным слоем, делая его старше, мужественнее, опаснее; морщинки вокруг глаз стали глубже, заметнее, особенно когда он улыбается, а он сейчас не улыбается, но я помню, как они собираются лучиками, когда он смеется по-настоящему. Плечи стали шире, или мне только кажется, или это рубашка так сидит, или я просто забыла, каким он был тогда, три года назад, в номере нью-йоркского отеля, когда мы лежали в темноте и слушали дыхание друг друга. Три года это много, думаю я, глядя на него. Три года это вечность, целая жизнь, которую можно прожить с нуля, построить карьеру, вырастить ребенка, похоронить прошлое и научиться не вспоминать по ночам как пахнет его кожа и как звучит его голос, когда он шепчет мое имя.

— Ты здесь, — говорит он, и голос у него хрипловатый, низкий, будто он только что проснулся после долгого тяжелого сна или будто ему тоже трудно говорить, трудно подбирать слова, трудно дышать в моем присутствии так же, как мне трудно дышать в его. Он не двигается с места, стоит у стойки регистрации, но всем телом повернут ко мне и в этом развороте столько напряжения, что кажется, воздух между нами вибрирует.

— Я здесь, — отвечаю как полная дура, и голос мой звучит тонко, неестественно, словно я не теннисистка с двадцатилетним стажем, а школьница, которую вызвали к доске отвечать невыученный урок. — Я здесь по работе. Пригласили комментировать «Мастерс».

— Работа, — повторяет он, медленно кивая, и в этом кивке я читаю что-то такое, отчего внутри все переворачивается, может быть, облегчение, что у меня есть причина быть здесь, не связанная с ним, или, наоборот, разочарование, что это только работа, а не что-то большее. — Я слышал, ты комментировать будешь на главном канале, да? Мне говорили.

— Ага, — киваю я, и чувствую себя идиоткой. — На главном.

— Круто, — говорит он, и улыбается уголками губ, той самой улыбкой, от которой у журналисток подкашиваются колени, и я ненавижу себя за то, что мои тоже подкашиваются. — Поздравляю.

— Спасибо, — отвечаю я.

Господи, какой бред, проносится у меня в голове, пока я стою посреди холла с чемоданом в одной руке и сумочкой в другой, и чувствую, как по спине течет струйка пота, хотя в отеле работает кондиционер и температура не выше двадцати двух градусов. Мы говорим как два подростка на первой дискотеке — эти дурацкие односложные фразы, эти неловкие паузы, эти взгляды исподлобья. Мы, которые годами могли убивать друг друга на корте одним только взглядом без единого слова, без ракеток и мячей. Мы, которые давали интервью, где поливали друг друга грязью и делали это так талантливо, что пресса только потирала руки. Мы, между которыми была ночь, одна единственная ночь, которая разделила мою жизнь на до и после. И сын, о котором он не знает, маленький мальчик с его глазами, с его улыбкой, с его невероятным, пугающим сходством, которое я замечаю каждый раз, когда Матвей поворачивается в профиль или смеется, запрокидывая голову.

Я сжимаю ручку чемодана так сильно, что костяшки пальцев белеют, становятся почти прозрачными, и эта боль тупая, ноющая, помогает мне не сорваться, не сказать чего-нибудь лишнего, не выдать себя.

— Как ты? — спрашивает Рауль, и вопрос этот звучит так просто, так обыденно, что я на секунду забываю, кто мы друг другу и что между нами было. Он спрашивает так, будто мы старые знакомые, случайно встретившиеся после долгой разлуки, будто нет за нашими плечами той ночи, тех поцелуев, тех слов, которые шептались в темноте и утром оказались ничего не значащими.

— Нормально, — отвечаю я, и голос мой звучит почти ровно. — А ты?

— Тоже нормально, — говорит он, и в глазах его мелькает что-то — тень или искра, которую я не успеваю поймать. — Тренируюсь, играю, живу.

Пауза повисает между нами, тяжелая, густая, как сироп, заполняющая собой все пространство холла, где люди продолжают ходить туда-сюда, носильщики тащат чемоданы, на ресепшене звенит телефон, а мы стоим посреди этого хаоса и не видим никого, кроме друг друга. Мне кажется, эта тишина длится вечность, хотя на самом деле проходит не больше десяти секунд.

Глава 8

Глава 8

— Слушай, — говорит он вдруг, и голос его звучит решительнее, тверже, будто он принял какое-то важное решение, перешагнул через внутренний барьер. — Может, выпьем кофе сегодня? Или чаю? Ты же пьешь чай, да? Ромашковый, с медом, перед матчами всегда пила, я помню.

Я улыбаюсь помимо воли, губы сами растягиваются в улыбку, и я не могу это контролировать, не могу спрятать и сделать каменное лицо. Он помнит. Черт возьми, он помнит, какой чай я пью. Через три года и бесконечность матчей, интервью, перелетов, через свои отношения с Кармен, о которых писали все газеты, через разрыв, боль и новую жизнь, он помнит, что я пила ромашковый чай перед играми.

— Пью, — отвечаю я тихо, почти шепотом. — Ничего не изменилось.

— Тогда сегодня вечером? — он смотрит на меня выжидающе, и в глазах его столько надежды, столько неуверенности, столько страха получить отказ, что у меня сердце сжимается в тугой комок. — Если ты не занята, конечно. Если есть время. Понимаю, у тебя подготовка, работа, может быть, другие планы...

Занята, должна сказать я. Я должна быть занята, у меня просмотр записей предстоящих матчей, у меня подготовка к эфиру, у меня звонок домой ровно в девять, потому что в это время Матвей уже просыпается и требует маму, у меня мама, которая будет волноваться, если я не позвоню, у меня миллион дел, расписанных по минутам, у меня вся жизнь, построенная заново, без него, вокруг него, но без него. Я должна