Мастер Соли и Костей - Кери Лейк Страница 65

Это произведение, которого я раньше не слышала; я закрываю глаза, впитывая каждый удар по клавишам, позволяя музыке окутать мои чувства. Печаль. Тоска. Ноты обретают форму в моей голове, как живое, дышащее существо. Видение рук Люциана, танцующих по белым клавишам и вверх по моим рукам, его кончики пальцев тянутся по моей коже. Я вдыхаю носом и выдыхаю через приоткрытые губы, пока музыка уносит меня обратно в мой самый недавний сон о нем. Я тянусь рукой, чтобы коснуться своих губ, вспоминая ночь, когда он поцеловал меня на крыше, мои глаза всё еще закрыты для всего, кроме сцены, разыгрывающейся под веками.

— Что ты делаешь?

От резкого, угрожающего тона я вздрагиваю, вырываясь из своих раздумий, и лихорадочно пытаюсь выключить устройство, нажимая на первую попавшуюся кнопку, которая останавливает музыку. Мышцы вибрируют, я оборачиваюсь и обнаруживаю Люциана, стоящего напротив меня с блокнотом, прижатым к бедру.

— Скажи мне, что ты ничего не испортила.

— Я... я не портила.

С гримасой, застывшей на лице, он шагает ко мне и выхватывает устройство.

— Я увидела диктофон, лежащий там, и...

— Это «Таскам», — говорит он, осматривая оборудование.

— Что?

— «Таскам». Используется для записи треков.

— Значит, это твоя музыка? — я не могу сдержать изумления в голосе, представляя, что такое прекрасное произведение зародилось в его голове. — Клянусь, я только слушала её.

Плечи его опускаются, он откидывает голову назад, зажмурив глаза, и нажимает кнопку воспроизведения.

«Скажи мне, что ты ничего не испортила». Я... я не портила. Я увидела диктофон, лежащий там, и...Это „Таскам“».

Запись воспроизводит наш разговор. Должно быть, я случайно записала его поверх музыки. Я прижимаю ладонь к лицу, колющие приступы шока пронзают мой живот.

— О, нет.

— Часами я пытался правильно записать этот отрывок. Теперь он пропал. — он машет блокнотом в воздухе. — Сбегал взять что-нибудь, чтобы набросать ноты. — сжав челюсти, он швыряет блокнот на струны пианино под крышкой.

— Люциан, мне так жаль. — раскаяние бьет по мне, сдавливая грудь, словно тяжелый кулак. — Я не хотела его трогать.

— Ты просто не можешь держать свои руки при себе, не так ли? — рычание в его тоне, вероятно, представляет лишь малую часть его гнева. Он бросает «Таскам» на подставку для нот, и когда тот падает на клавиши, выбивая резкую ноту, я вздрагиваю. — Я никогда его не вспомню.

Опустив взгляд, я смотрю на клавиши, и пока отголоски мелодии задерживаются в моей голове, мои глаза сканируют каждое положение моих пальцев. Я вижу их. Я знаю их.

— Я могу.

Всё еще отвернувшись от меня, он не утруждает себя тем, чтобы признать мой ответ. Издав неровный вздох, я кладу пальцы на клавиши и закрываю глаза. С первой ноты я чувствую, как черные ленты танцуют вокруг меня, пока я играю мелодию по памяти. Мягкое прикосновение его рук к моей коже. Тепло его дыхания у моей шеи. Каждый момент песни навечно выжжен его воображаемым соблазном, который вьется вокруг каждого нажатия клавиши. Сон разыгрывается в точности как раньше, каждый взгляд, каждое прикосновение. Вплоть до момента, когда он заканчивается, и я открываю глаза, встречая недоверчивый взгляд Люциана.

— Как ты это сделала? — неверие пылает в его глазах, пропитывая тон его голоса.

— Я сыграла это по памяти.

— Я буквально написал это несколько минут назад. Как ты могла знать ноты?

— Я не знала нот. Я не умею читать музыку.

Нахмурившись еще сильнее, он скрещивает руки.

— Как? Я слышал, как ты играешь Шопена. Листа. Баха.

— Всё по памяти. Но я никогда не учила ноты. — трепет в его взгляде слишком силен, и я ерзаю на банкетке. — Так... ты собираешься стоять там? Или мы будем восстанавливать эти ноты?

Он достает из-под крышки пианино свой блокнот, и я снова кладу руки на клавиши. Весь следующий час он заставляет меня играть небольшие фрагменты мелодии, пока он яростно записывает ноты, фиксируя каждую до единой. Каждый раз, когда я играю, приходят те же образы, из-за чего становится почти невозможно смотреть на него из страха, что он увидит желание, горящее в моих глазах. К тому времени, как мы заканчиваем, я мысленно занималась любовью с Люцианом снова и снова.

Он садится рядом со мной на банкетку, на его губах играет подобие улыбки, пока он смотрит на последнюю страницу с нотами. Для человека такого серьезного, такого сосредоточенного на бизнесе и своей работе, в нем есть некая уязвимость в той гордости, которую он излучает сейчас. Вот оно. Его слабое место, где сталь прогибается под нотами, а тени, которые, кажется, всегда следуют за ним, танцуют по стенам. Под огрубевшей кожей и крепкими костями — вот где прячется его счастье. Я наконец нашла его.

— Спасибо тебе за это.

Сложив руки на коленях, я киваю.

— Это прекрасное произведение. Было бы жаль его потерять.

— Было бы.

— Что ты будешь с ним делать? — я стараюсь не смотреть на его великолепные руки, длинные пальцы и идеально подстриженные ногти, его кожу, слегка тронутую возрастом.

— Ничего.

— Ничего? — должно быть, именно это чувствовал мой школьный учитель, когда я сказала ему, что не планирую продолжать заниматься музыкой. Я не могу допустить того, что Люциан позволит такому прекрасному произведению собирать пыль.

— Я написал его не для того, чтобы что-то с ним делать. Я написал его, чтобы выкинуть его из своей головы.

Какое же это, должно быть, удивительное место — его разум. Мрачное и порочное место, переполненное причудливым и странным, совсем как эта мелодия. Его глаза наконец останавливаются на мне, мягкое янтарное свечение его радужек затмевается тенями.

— Оно напоминает мне о тебе.

Сухость в горле становится очевидной, когда я пытаюсь сглотнуть.

— Чем же?

— Тем, какое оно преследующее. Нежное. Опасное, но при этом почему-то манящее, — именно те слова, которые я бы использовала для описания этой мелодии. — И чертовски раздражающее.

От смешка, вырвавшегося через нос, я закрываю лицо.

— Я раздражаю тебя?

— Постоянно.

Мой смех переходит в созерцательный вздох, когда его губы приковывают мое внимание, убаюкивая меня воспоминанием о том, как я была на