Соперники по любви - Диана Эванс Страница 25

Мы прощаемся. Я кладу трубку и понимаю, что руки дрожат. Все-таки страшно. Неизвестность пугает, сколько ни уговаривай себя, что все будет хорошо. Но внутри, глубоко-глубоко, теплится что-то светлое, похожее на надежду или даже на счастье.

Из ванной выходит Рауль, мокрый после душа, с каплями воды на плечах и груди, с полотенцем, небрежно обернутым вокруг бедер. Он подходит ко мне, наклоняется, целует быстро и легко.

— Собирайся, — говорит он. — Нам пора. Я закажу машину, пока ты будешь готова.

Я смотрю на него и думаю о том, как же мне повезло. Несмотря на три потерянных года, несмотря на все слезы и боль, он здесь со мной.

— Рауль, — окликаю я его, когда он уже идет к двери.

— Что?

— Я люблю тебя.

Он оборачивается, и в его глазах столько нежности, что у меня перехватывает дыхание.

— Я знаю, — говорит он. — И я тебя, очень сильно люблю.

Дверь за ним закрывается, а я остаюсь одна в номере, полном солнечного света и запаха его парфюма, думаю о том, что все только начинается. Самый трудный матч в нашей жизни впереди. Но мы будем играть в одной команде впервые в жизни. И это чувство стоит всех трофеев мира.

Глава 24

Глава 24

Мы выходим из отеля в полдесятого утра, и я чувствую себя так, будто иду на расстрел.

Рауль держит крепко меня за руку, не спрашивая, можно ли. Его ладонь горячая, сухая, а пальцы переплетены с моими так естественно, будто мы всегда так ходили, будто не было трех лет разлуки, будто все эти годы мы просыпались в одной постели и пили утренний кофе вместе. Я сжимаю его руку в ответ, но не потому что хочу показать что-то окружающим, а потому что мне страшно, и его рука единственное, что удерживает меня на земле.

Перед входом нас уже ждет черный Mercedes с тонированными стеклами. Шофер открывает дверь, и мы ныряем внутрь, спасаясь от утреннего солнца и от взглядов, пока еще случайных, не прицельных. Я знаю, что это ненадолго. Через час, когда начнется матч, когда камеры нацелятся на корт и на ложу, где я буду сидеть, весь мир узнает и тогда обратного пути не будет.

— Ты дрожишь, — говорит Рауль, когда машина трогается. Он не спрашивает, он констатирует факт, и в его голосе нет насмешки, только забота и что-то еще, очень похожее на благодарность.

— Нервничаю, — признаюсь я, глядя в окно на утренний Мадрид. Город только просыпается — кафе открывают ставни, люди спешат на работу, кто-то выгуливает собак в скверах. Обычная жизнь, в которой мы с ним больше никогда не будем жить.

— Не надо нервничать. — Он накрывает мою руку своей второй ладонью, и теперь моя рука зажата между его горячими ладонями, как птица в гнезде. — Со мной ты в безопасности.

— Я не за себя боюсь. — Я поворачиваюсь к нему. — Я боюсь за Матвея. Когда эта новость выйдет в свет... они же не оставят его в покое. Придут к дому, будут караулить у школы, будут лезть с вопросами. Он же маленький, он не поймет, почему к нему пристают чужие люди с камерами.

Рауль сжимает мои пальцы и я чувствую, как он напрягается. Его челюсть твердеет, на скулах играют желваки, я знаю это выражение. Так он смотрит на соперника, который пытается его обмануть. Так он смотрит на судью, который принял несправедливое решение и на тех, кто встает на пути к тому, что он считает своим.

— Я не позволю, — говорит он тихо, но в этой тишине столько стали, что я верю каждому слову. — Никому не позволю трогать моего сына. Я найму лучших людей и буду сам его охранять, если понадобится. Но прятаться мы больше не будем. Мы будем жить, Ксения. Открыто, по-настоящему, как семья.

Я смотрю на него и вижу мужчину, которого три года не видела. Не того, кто проиграл мне финал. Не того, кто смотрел на меня с тоской в баре и кто плакал у меня на плече ночью. А того, кто готов защищать свою семью и это зрелище просто завораживает.

— Как ты можешь быть таким уверенным? — спрашиваю я. — Ты узнал о сыне несколько часов назад. Ты даже не видел его, а уже говоришь о семье, о защите. Ты не боишься, что все пойдет не так?

Он смотрит на меня долго, и в его глазах я вижу отражение своего страха и что-то еще, то, что делает его тем, кто он есть.

— Знаешь, что я понял за эти три года? — говорит он наконец. — Что самое страшное в жизни это не рискнуть, не попробовать. Я проигрывал финалы, Ксения. Проигрывал матчи, которые должен был выиграть. Проигрывал титулы, о которых мечтал с детства. И каждый раз после поражения я думал: ну, это больно. Это очень больно, но это проходит. А вот то, что я не сказал тебе тогда в Нью-Йорке, что не пошел за тобой, что позволил тебе уйти, это не прошло. Это болело три года каждый день и ночь. И я поклялся себе: больше никогда. Никогда не буду жалеть о том, что сделал. Буду жалеть только о том, что не сделал.

Машина тормозит на светофоре. За окном женщина везет коляску, и я смотрю на нее, а думаю о Матвее, о том, как он сейчас, наверное, завтракает с моей мамой, пьет свой утренний кефир и требует включить мультики. И мне хочется плакать от того, что Рауль не был рядом все эти утра и от того, что теперь он будет.

— Он любит яблочный сок, — говорю я вдруг. — И не любит, когда ему режут тосты треугольником, только квадратом. А еще он не ест творог, сколько я ни пыталась приучить и если ему дать ракетку, он никогда не отпустит. Тренер говорит, у него талант.

Рауль слушает, не перебивая,и я вижу, как его лицо меняется. Жесткие линии разглаживаются, глаза становятся мягче, и в них появляется что-то, чего я не видела никогда, нежность, смешанная с болью и благодарностью.

— Рассказывай, —