Соперники по любви - Диана Эванс Страница 22

Я смотрю на него спящего, такого беззащитного и родного, и думаю о том, что будет утром. О скандале, который неизбежно разразится, когда правда выйдет наружу. Пресса , которая набросится на нас стаей голодных собак и спонсоры, которые могут отвернуться от нас раз и навсегда. О миллионах людей, которые будут обсуждать нашу жизнь, перемывать косточки, выносить приговоры и делать свои выводы.

Но сейчас... сейчас есть только это. Его ровное дыхание и такое умиротворенное лицо. Его тепло, разливающееся по моему телу волнами и дающее надежду на светлое будущее.

И я знаю, что бы ни случилось, мы справимся. Потому что мы вместе. Потому что любовь это главный трофей. И мы его уже выиграли. Вне зависимости от того, что напишут газеты, что скажут люди, что решат спонсоры.

За окном встает солнце над Мадридом. Новый день начинается. Надеюсь, каждый день будет лучше предыдущего.

Глава 21

Глава 21

Я просыпаюсь от того, что солнечный свет режет глаза даже сквозь закрытые веки, и от того, что тяжело дышать, потому что на мне лежит тяжелая рука, вроде бы чужая и одновременно такая родная, что сердце начинает биться в странном ритме, который никак не хочет выравниваться в нормальный человеческий пульс.

Я открываю глаза и первое, что вижу это его лицо. Спящее и очень расслабленное. Он уткнулся носом в подушку, волосы растрепаны и торчат в разные стороны, на щеке осталась складка от простыни, губы чуть приоткрыты, и он дышит ровно и глубоко, как человек, который наконец-то выспался после долгой дороги. И он такой... обычный. Не великий теннисист, не легенда, не тот, чьи портреты висят на стадионах по всему миру и чьи матчи собирают миллионы просмотров. Просто мужчина, просто Рауль, просто мой мужчина.

Тишина в номере стоит такая густая, что слышно буквально все — как за окном Мадрид медленно просыпается ото сна, где-то далеко сигналит машина, кто-то переговаривается на улице на быстром испанском, который я понимаю через слово, ветер шуршит листвой за стеклом, и даже слышно, как в ванной комнате капает вода из неплотно закрытого крана. Я лежу неподвижно и боюсь пошевелиться, потому что если пошевелюсь, он проснется, и тогда начнется реальность со всеми ее вопросами, ответами и последствиями, а я еще не готова к этой реальности, я хочу побыть здесь, в этом моменте, где еще нет ничего, кроме нас двоих, кроме этого утра, его дыхания и тепла его тела, прижимающегося к моему.

Я смотрю на него и думаю о том, как странно устроена жизнь. Три года назад я проснулась точно так же в номере отеля в Нью-Йорке, и тогда я сбежала, испугавшись. Тогда я решила, что так будет лучше для всех, а сейчас я лежу и понимаю, что три года, которые мы потеряли, это моя вина. Моя глупая, дурацкая, непростительная вина. И я не знаю, сможет ли он когда-нибудь простить меня по-настоящему, не просто на словах, а глубоко внутри, там, где живут настоящие обиды, которые не проходят годами.

Он просыпается сам. Чувствует, что я смотрю на него, наверное, люди всегда чувствуют такие вещи, когда между ними есть настоящая связь. Открывает мутные со сна глаза, сонные и несколько секунд просто моргает, пытаясь понять, где он находится и что вообще происходит, кто эта женщина рядом с ним и почему он здесь. А потом его взгляд фокусируется на мне, и я вижу этот момент, тот самый момент, когда он вспоминает все сразу: и ночь, и разговоры, и слезы, и ту страшную правду, которую я выложила ему, как карты на стол, без подготовки, пощады и без права на отсрочку.

— Привет, — шепчет он хрипло, голосом, который еще не проснулся до конца.

— Привет, — отвечаю я так же тихо.

Мы смотрим друг на друга и я не знаю, что говорить дальше, потому что ночью все было просто. Темнота скрывала лица, объятия согревали, а откровения всегда легче даются, когда не видишь реакции собеседника, когда можно спрятаться в полумраке и делать вид, что это не ты говоришь такие страшные вещи, это кто-то другой. А сейчас наступило долгожданное утро. Солнце безжалостно заливает комнату и между нами висит огромная правда, которую уже не спрячешь и не сделаешь вид, что ее не существует.

— Ты как? — спрашивает он, проводя пальцем по моей щеке и это прикосновение такое нежное, осторожное, будто я сделана из тончайшего стекла и могу разбиться от любого резкого движения.

— Не знаю, — отвечаю я честно, потому что врать ему больше не могу, потому что если я снова начну врать, то потеряю его навсегда, и это будет страшнее любых признаний. — Сама еще не поняла.

— Я тоже, — говорит он, и в его глазах я вижу отражение своих собственных чувств — растерянность, надежду, страх и любовь, которая все это перекрывает, как океанская волна накрывает маленький песчаный замок.

Он замолкает, просто смотрит на меня, и я вижу, как в его голове крутятся мысли — тяжелые, важные, те, что определят наше будущее, те, от которых зависит, сможем ли мы быть вместе или разойдемся, как корабли в море и на этот раз уже навсегда.

— Ксения, — говорит он наконец, и голос у него серьезный, без тени той легкости, с которой он обычно общается с журналистами или фанатами. — Я ночью много думал. Пока ты рассказывала про Матвея, про то, как ты рожала одна, про то, как боялась мне сказать, а потом, когда мы... потом, когда ты уснула, я лежал и думал.

— И к чему ты пришел? — спрашиваю я, хотя внутри все сжимается от страха услышать ответ.

— К тому, что я злюсь. — Он садится на кровати, отворачивается, проводит рукой по лицу, трет глаза так, будто хочет стереть с них пелену, мешающую видеть реальность. — Очень злюсь, если честно. На тебя, себя, да и на весь мир тоже. На то, что три года моей жизни прошли без моего сына, что я не видел, как он родился, как сделал первый шаг, как сказал первое слово. На то, что не держал его