Остров порока и теней - Кери Лейк Страница 16

— Как, чёрт возьми, ты сумел подцепить такую, старик?

Не то чтобы Расс был уродом, если женщину устраивал небольшой пивной живот и залысина.

Я оглядываю хижину — ни одной фотографии нас с Рассом здесь нет. Ни один из нас не любил быть по другую сторону камеры, но странно, что за девять лет не запечатлено ни одного воспоминания. Будто их и не было. Только снимки вещей, которые я фотографировала, пытаясь научиться композиции и ракурсу. Простые предметы и ничего больше.

Сейчас я стараюсь фиксировать как можно больше моментов, потому что поняла: память — ненадёжный рассказчик прошлого. Её воспоминания — изменчивый ландшафт, который движется и сдвигается со временем. Как вязкая жидкость, которую можно перелить в любую форму.

Эта старая, устаревшая фотография — единственное физическое доказательство, кроме пары неудачных случайных снимков Расса, того, что вообще была какая-то жизнь, и даже она не моя. Интересно, знал ли его сын о нём. Думал ли он о том, каким человеком был тот, кто привёл его в этот мир.

Думал ли он о нём вообще.

Даже если нет, утешает мысль, что какая-то его часть всё ещё существует где-то в мире.

Я раскрываю свой скрапбук и перелистываю страницы с тем, что собирала годами — вырезка из газеты об убийстве, которую я распечатала в библиотеке, и рисунок, который я сделала в тринадцать и за который получила выговор от учителя — человек в маске козла с рогами, держащий окровавленный нож. Ничто из этого не вызывает во мне реакции, будто это не моя история. Я знаю, что произошло, по тому, что читала, и вижу в голове лицо в маске, но если бы меня попросили вспомнить события той ночи, я бы не знала, с чего начать или чем закончить. Первое чёткое воспоминание после — солнце, бьющее мне в лицо, и запах кожи и сигарет, забивающий нос, когда я очнулась на переднем сиденье грузовика Расса, напуганная и растерянная.

Рядом с тем местом, где только что лежало письмо Марти, стоит коробка с серебряным бантом — подарок от Расса на мой двадцатый день рождения, который я боялась открыть. Если ничего другого, он продержался ради этого. Я праздновала у его постели, слушая, как он подшучивает надо мной из-за возраста. Тогда он отдал мне эту коробку, возможно, надеясь, что я открою её при нём, чтобы заставить меня заплакать, но я отказалась. Четыре дня я держала её закрытой, избегая его сентиментальности. Наверное, он купил её заранее, когда ещё мог нормально передвигаться, так что внутри может быть что угодно.

Даже сейчас мой живот скручивается от мысли, что там может быть. Что он мог оставить мне.

Я глубоко вдыхаю, руки дрожат непонятно почему. Почему я такая чертовски сентиментальная — никогда не пойму. Я поднимаю крышку коробки и, нахмурившись, достаю нож из подкладки, поднимая его перед собой и видя самую уродливую рукоять, какую я когда-либо видела. Похоже на слоновую кость. Резьба сама по себе красивая, хоть и вычурная, с мордой волка, смотрящей на меня.

Смех вырывается у меня изо рта, когда я кручу нож, и округлый конец рукояти напоминает мне дилдо. Эта мысль заставляет меня смеяться ещё сильнее, и я наклоняюсь вперёд, едва не роняя нож на пол, пытаясь представить, как он выбирал это в магазине. Как он мог не заметить сходства?

Наверное, хорошо, что я так долго не открывала подарок. Он бы, наверное, разозлился, увидев, как я смеюсь над ним.

Внутри коробки лежит ещё записка, и я вытираю слёзы от смеха, прежде чем взять её и открыть.

Бумага расплывается за пеленой слёз в моих глазах, и я отбрасываю её в сторону. Чёрт. Конечно, он должен был в последний раз уколоть, в последней попытке заставить меня заплакать из-за него. Кружка, из которой он всегда пил, с надписью Bad Muggerfucker31, стоит между моими скрещёнными ногами, наполненная ромашковым чаем, который он иногда пил, когда не глотал алкоголь. Я обхватываю её руками, позволяя теплу согреть ладони, и делаю глоток. Горький, кислый вкус морщит язык, и я с усилием проглатываю его, прежде чем отставить кружку. Фу. Если бы старые кошатницы имели вкус, он был бы как ромашковый чай.

— Как ты пил это дерьмо, Расс?

Глядя на кружку, я провожу пальцами по ручке, вспоминая, как он дразнил себя, оттопыривая мизинец и поджимая губы перед глотком. Сквозь слёзы у меня вырывается смех, который быстро превращается в резкое, едкое жжение на языке. Обида от того, как я смотрела, как он сознательно угасает последние месяцы.

Я ненавижу тебя. Мысль вспыхивает в голове, напряжение и злость смешиваются с болью и страхом, с которыми я не могу сейчас справиться. Неважно, что слова жёсткие и неправдивые, приятно быть в ярости. Я выбираю её вместо боли.

— Я тебя ненавижу, — осмеливаюсь прошептать. — Я тебя ненавижу.

На этот раз громче.

Слёзы катятся по щекам, зубы сжаты, злость внутри кипит, бурлит, готовая вырваться.

— Я тебя ненавижу! Я, блядь, тебя ненавижу!

Крик вырывается вместе с рыданием, и я утыкаюсь лицом в колени, крича в бесконечную пустоту.

— Я тебя ненавижу!

Я одна. Одна в этой чёртовой хижине посреди ничего.

Одна, одна, одна.

Повалившись на бок, я ложусь на жёсткие доски пола, сворачиваясь в комок, насколько могу, и смотрю на огонь, который потрескивает, убаюкивает меня, втягивает в тепло, словно пытается вытянуть из меня боль и сжечь её.

Проходят, кажется, минуты, под непрекращающееся тиканье напольных часов, которое становится всё дальше, и тепло огня сменяется холодным прикосновением, будто призрачные пальцы скользят по моей шее. Жуткое ощущение заставляет меня резко сесть, глаза распахиваются на угасающие угли, мерцающие слабым светом. Комната тёмная, тихая. Слишком тихая.

Больше нет тяжёлого храпа, к которому я привыкла, нет хриплого дыхания больных лёгких. Остался лишь скрежет веток по стенам и звук крови в ушах.

Ещё одно прикосновение к шее, и я отмахиваюсь, пытаясь стряхнуть это ощущение. На скрип я оборачиваюсь и вижу, как что-то ползёт по стене. Тёмное, теневое, движется, как животное на четырёх конечностях, но длинные костлявые пальцы, распластанные по стене, выдают в нём человека.

Я резко втягиваю воздух, отшатываюсь, сбивая кружку с чаем, спиной ударяясь о деревянный каркас дивана позади.

Длинные чёрные волосы свисают, закрывая лицо, пока фигура, как паук, спускается со стены на пол. Лёд страха разрастается под рёбрами, сковывая