Соучастники в любви - Луна Лу Страница 85

Молчу, пока в моем больном разуме происходит очередной приступ, разрывающий от противоречий всю мою сущность. Молчу, собираясь с мыслями для внятного ответа. Нет, не с мыслями. С силами. Я не в силах взглянуть ей в глаза. Не в силах ответить на ее прикосновения. Не в силах даже открыть свой поганый рот и сказать хоть что-то, даже очередное извинение, которых теперь всегда будет недостаточно. После того, что я сделал пару минут назад, я просто не могу, не смею даже смотреть в ее сторону.

Я набросился на нее. Я сделал ей больно. Снова. Она обняла меня, а я ее чуть не задушил.

Если можно быть еще большей мразью, чем я сейчас, то я просто не представляю, что должен сделать. Убить младенца? Замучить щенка? Сбросить ядерную бомбу на город?

Ощущаю тепло ее взгляда на себе. Ее нежные, успокаивающие прикосновения к моей руке. Ее мягкие, осторожные губы у меня на плече.

Она точно спятила. Эта девчонка ненормальная. Я душил ее! И не в сексуальном смысле. Я мог по-настоящему навредить ей. Своими грязными руками, что по локоть в крови, я вцепился в ее тонкую шею. Я мог убить ее. Но вместо того, чтобы бежать от меня подальше, она только сильнее жмется ко мне и снова лезет в душу.

И, черт, я хочу открыться ей. Хочу быть максимально честным с ней. Впервые в жизни я хочу разделить с кем-то свою боль. Хочу рассказать о своих слабостях, страхах и обо всем том грузе дерьма, что я тащу с собой. Хочу, чтобы она видела меня таким, какой я есть. Хоть в этом и мало приятного для нас обоих.

Но я боюсь. Как-то назвал ее трусихой, но настоящий трус здесь только я. Полный трус. Слабак. Боюсь, что если она узнает, увидит мое уродство, то перестанет так на меня смотреть. Перестанет дарить свое тепло, в котором я так внезапно стал нуждаться. Она возненавидит меня. Убежит. Может, даже сдаст копам. И правильно сделает. Я не стану ее винить, а сам наберу «911» и вложу ей в руку мобильник. Но, черт, я боюсь. И даже не копов. Больше всего я боюсь снова увидеть в ее глазах слезы, страх и отвращение. Боюсь потерять Изабель. Как и она – меня.

«Я боюсь потерять тебя», – сказала она как-то.

Мне и прежде доводилось слышать подобное от девушек. Меня просили не уходить, пытались удержать. Но все эти слова имели совсем другой смысл и контекст. Даже не стоит сравнивать. А может, я просто воспринимал это иначе? Не знаю. Но никто прежде не забирался так глубоко в мою голову, под черепную коробку, в самый мозг. Никто еще не лез ко мне в душу так, как она. Никто ко мне не относился так, как она. Никто не видел во мне то, что видит она. Что бы это ни было.

– Нейт… – зовет Бель, и я всем телом вздрагиваю. Ее полушепот действует на меня почти так же, как ее стоны.

Я сижу, уставившись в темноту, и ощущаю, как весь горю ненавистью к себе. А ее прохладные пальцы гладят мою кожу, будто остужая, уменьшая эту ненависть.

Не знаю, как ей это удается, но эта девчонка заставляет меня поверить, что во мне может быть что-то хорошее. Но в то же время я ненавижу себя еще сильнее, когда причиняю ей боль. А я, видимо, не могу не делать этого. Я из тех людей, кто разрушает все вокруг себя. В особенности – все хорошее.

Понятия не имею, что сказать ей. Так много хочу сказать, но так мало могу себе позволить. Голова болезненно пульсирует, пока мой мозг пытается выдать что-то осмысленное. Будто я вообще могу как-то оправдаться.

– Тебе больно? – Все так же не глядя в ее сторону, спрашиваю я.

– Нет, – быстро отвечает она. – Уже нет. Все хорошо.

«Все хорошо», черт возьми. Странное у этой девчонки понимание слова «хорошо».

Не представляю, каким образом, но почему-то ее спокойствие и поддержка действуют на меня. Я ощущаю, как мышцы под ее прикосновениями расслабляются, дрожь во всем теле слабеет, и с каждым глухим ударом сердца о ребра меня трясет все меньше. На секунду мне даже кажется, что я действительно могу открыться ей и не потерять ее при этом.

– Первые несколько месяцев в колонии были худшими, – начинаю я. – Говорят, привычка формируется за двадцать один день. Но мне понадобилось больше времени, чтобы привыкнуть к такой жизни. Хоть у меня было дерьмовое детство, но колония… Это совсем другое дело. Ни улица, ни отец-алкаш не подготовят тебя к такому. Я почти не спал первые месяцы. Все время опасался, что могут убить во сне, пырнуть заточкой или придушить подушкой. На меня и днем нападали, но я защищался. Черт… Я ведь даже отчасти радовался попаданию в карцер, а иногда специально устраивал драки. В карцере я был один и хотя бы мог поспать. Ну, в перерывах между паническими атаками из-за замкнутого пространства…

– Нейт… – с горечью шепчет Бель, крепче сжимая мою ладонь и уткнувшись мне в плечо.

Ее мягкие волосы приятно щекочут кожу, и я едва держусь, чтобы не прижать ее всю к себе и бесконечно просить прощения за то, что сделал. Но прежде всего мне нужно поговорить с ней.

– Колония для несовершеннолетних – это хуже, чем тюрьма для взрослых. Дети более жестоки, импульсивны. В таком месте… инстинкт самосохранения становится основным. Единственным. Он сильнее, чем мораль, чем совесть. Я творил ужасные вещи, Бель…

Горло будто изнутри оплела колючая проволока, и мне приходится замолчать. Несмотря на почти кромешную темноту, я крепко зажмуриваюсь, словно это поможет мне развидеть, забыть все то, чему я был свидетелем и что делал собственными руками. Жгучий, острый ком в горле останавливает меня, показывая, насколько все мое нутро против того, чтобы вскрыть все, что я так тщательно похоронил в себе. Меня снова разрывают противоречия. Ощущая ее нежную ладонь в своей руке, я испытываю необходимость высказать ей все. Эта девочка заслуживает того, чтобы знать, кого она держит за руку.

– Я оправдывал себя, что это все самозащита. И я верил в это, пока был в колонии. Искренне верил, что вся эта жестокость, грязь – все это было необходимо, чтобы выжить самому. Но когда ты на свободе, то начинаешь смотреть по-другому на многие вещи. Не могу сказать, что глубоко сожалею обо всем, что натворил в колонии. Там были ужасные люди – не