Скверная - Эмили Макинтайр Страница 43

Она хихикает, словно сказала что-то забавное, но я не вижу в этом ничего смешного. Наоборот, мне становится немного грустно. Однако, поскольку она сама вспомнила о своей умершей сестре, я хватаюсь за эту возможность, чтобы вытащить из нее побольше полезной информации.

– Мне жаль твою сестру.

Дороти недовольно сжимает губы, затем протягивает руку, берет с тарелки брускетту с кусочком бекона, и отправляет ее в рот. Прожевав кусок, она делает глоток вина, прежде чем заговорить.

– Мы не были близки.

– Но они с Эвелиной были?

Я не планировал задавать так много вопросов, но Эвелина снова завладела моими мыслями, и ее имя продолжает слетать с моих губ, а я ничего не могу с собой поделать. Кроме того, Дороти, кажется, слегка опьянела, и с моей стороны было бы глупо упускать такую возможность.

Она делает еще один глоток каберне, постукивая носком ярко-красной туфли по ножке стола.

– Несчастный случай на воде. Во время прогулки на яхте.

– Авария?

Я, конечно, и сам это знаю, но у меня вызывает любопытство то, как резко Дороти занервничала, перестав быть беззаботной девочкой, какой была всего несколько мгновений назад. У меня есть сильное подозрение, что ее нежелание вспоминать о прошлом как-то связано со смертью сестры, и она лишь подтверждает это своим поведением.

Дороти промокает уголок рта салфеткой, прежде чем положить ее обратно на колени.

– Просто несчастный случай. Я была там, понимаешь? Несса никогда не обращала на меня особого внимания, по сравнению с Эви, но всякий раз, катаясь на яхте с мэром Норманом… она брала меня с собой. Несса всегда говорила, что очень важно проводить семейные мероприятия, – ее глаза странно блестят, как будто она вот-вот заплачет. Однако ей удается взять себя в руки. – Но в целом она заботилась обо мне только ради соблюдения приличий.

– Она тебя не любила?

– Она была завистливой ведьмой, – шипит Дороти, прищурившись. – Бесилась оттого, что я, когда подросла, стала самой красивой из сестер Уэстерли.

В ее словах чувствуется горечь, и на мгновение за невинной маской открывается истинное лицо Дороти.

– Знаешь, ее тело так и не нашли, – размышляет она, снова поднимая бокал с вином. – Она до сих пор разлагается где-то там, на дне озера Мичиган.

– Господи, Дороти. Это отвратительно, – говорю я, поеживаясь.

Она смеется, делая еще один глоток из своего бокала.

– Как я и сказала… мы не были близки.

Я с улыбкой киваю, но на душе у меня невесело. В ее рассказе есть какая-то странность… Что-то, отчего моя интуиция делает стойку, и я мысленно делаю пометку разобраться в смерти Ванессы Уэстерли поглубже.

Внезапно я чувствую, как штанина моих брюк шевелится – это ботинок Дороти скользит по моей голени вверх, а затем опускается обратно.

– Знаешь, мне надоели все эти разговоры, – мурлычет она. – Давай уйдем отсюда?

Нет.

Я не могу ее трахнуть.

У меня нет никакого желания ее трахать.

– Конечно, – откашливаясь, говорю я.

Получив чек, мы записываем его на мой номер, а затем проходим через вестибюль и поднимаемся на лифте на двадцать первый этаж, где находится ее комната. Я останавливаюсь перед дверью, но, когда она ее открывает, чтобы войти, остаюсь в коридоре.

Она поворачивается ко мне, нахмурив брови.

– Не хочешь войти?

Я качаю головой.

– Каким бы заманчивым ни было это предложение, я не хочу оказаться в списке врагов твоего отца.

Она опускает глаза, медленно скользя ими по моему телу.

– Я никому не скажу.

Тошнота подкатывает к горлу, когда я наклоняюсь и целую ее в щеку.

– В другой раз.

Следующие два часа я меряю шагами свою комнату, разрываясь между необходимостью оставаться в номере на случай, если кто-нибудь зайдет, и желанием навестить, невзирая на риск, свою сестру. Конечно, это глупо, но, сидя здесь и ничего не делая, я схожу с ума.

Роуз выигрывает.

Я выскальзываю из своей комнаты, спускаюсь по черной лестнице и торопливо преодолеваю четыре пролета, добираясь до запасного выхода.

Наша квартира находится в другом районе города, но не слишком далеко, и туда легко можно добраться пешком всего за двадцать минут. Я знаю, что мне следует держаться от Роуз подальше, это неразумно и крайне небезопасно, но не могу устоять перед искушением заглянуть к ней, раз уж меня занесло в Чикаго.

Всего на минутку. Просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Пройдя около трех кварталов, я нахожу старый телефон-автомат, спрятавшийся на заднем дворе магазина «Гэс-энд-Гоу». Я бросаюсь к нему, оглянувшись по сторонам, прежде чем зайти в маленькую стеклянную кабинку и достать из кармана немного мелочи.

– Возьми, ну возьми же, наконец, трубку, – бормочу я, подпрыгивая, чтобы согреться на холодном чикагском воздухе.

В трубке включается ее автоответчик.

Черт!

Я делаю еще одну попытку, а затем сдаюсь, вешаю трубку на рычаг и прохожу оставшиеся три квартала, постоянно оглядываясь по сторонам. Вокруг никого, но по моей спине, невзирая на это, пробегают ледяные мурашки.

Передо мной возвышается многоквартирный дом, бежевого цвета, натуральная четырехэтажная дыра, которая еще не настолько обветшала, чтобы перестать считаться «пригодной для жилья». Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и вхожу в дверь, ощущая, как у меня внутри все сжимается от волнения. Я не очень понимаю, чем вызвана такая тревога – хоть мы и не виделись несколько месяцев, она по-прежнему остается моей сестрой.

Двери лифта справа обклеены защитной лентой, как и последние два года, и я, не задумываясь, прохожу мимо него к лестнице, ведущей на второй этаже, где находится наша квартира.

Мои шаги эхом отдаются от бетонных стен, когда я торопливо поднимаюсь по ступенькам.

Я подхожу к нашей двери, выкрашенной в приглушенно-красный цвет, на которой поблескивает большая табличка «4А», и с силой стучу костяшками пальцев, пока они не начинают ныть от боли.

Никто не отзывается.

У меня сердце сжимается от беспокойства.

Сейчас одиннадцать вечера, где, черт возьми, она может шляться?

Я стучу еще раз, а затем прижимаюсь ухом к двери и дергаю дверную ручку. Надо было, конечно, взять с собой ключ, но я решил подстраховаться, чтобы, в случае чего, у меня с собой не было ничего компрометирующего. Никогда не знаешь, когда принадлежащие тебе вещи