Дикость - Кристи Уэбстер Страница 28

За моей спиной тяжко щёлкает засов, ветка-задвижка падает на место — звуки, которые сейчас успокаивают бешеный стук сердца в груди. Так невыносимо тяжело уходить от неё. Рюкзак давит на плечи свинцовым грузом, а в руке, привыкшей к его форме, лежит холодная сталь сорок пятого калибра, готовая выплюнуть гром и свинец. Если встречу медведя — пуля между глаз. Но если увижу его, Натаниэля… Сначала обездвижу, лишу возможности бежать. А потом не спеша, смакуя каждый миг, сведу счёты с этой больной тварью.

Я иду сквозь ночь, и слух обостряется до предела, ловя каждый шорох, каждый скрип ветки, а мысли, непрошеные, уносятся в прошлое. С каждым прожитым здесь днём я всё глубже проваливаюсь в Девон. Это падение без дна, без конца, лишь нарастающая, всепоглощающая глубина. Не передать словами, насколько пугает эта всевластная сила, но я пленён ею, я одержим. Моё существо жаждет её до исступления. Покой найдётся только в её объятиях, целостность — лишь когда наши губы и тела сольются воедино. Моё счастье стало заложником её улыбки, её смеха. Еда, вода — всё это прах. Единственная пища, что поддерживает во мне жизнь, — это свет в её голубых глазах, сияние любви, обожания и тихой радости.

Они надругались над ней. Украли у неё так много — чувство безопасности, ребёнка, покой разума. И всё же, сквозь эту тьму она пробилась ко мне. В отличие от Сабрины, моя сильная, отважная девочка не сломалась — она искала меня, словно я был воздухом, которым она задыхалась. И я, чёрт возьми, жаждал её так же отчаянно.

Здесь, в дикой глуши, с каждым днём тают привычные нормы, всё, что считалось приемлемым в том старом, исчезнувшем мире. Когда жизнь сводится к простому выживанию, все эти условности забываются, отступая перед древними, первобытными инстинктами. Разум становится бесполезным грузом, ненужным органом. Правит сердце — голодный, эгоистичный зверь, что пожирает логику и подпитывается чистыми, необузданными желаниями. Моё сердце свободно. Его больше не держит в клетке чужих правил; его освободила любовь.

Я не знаю, сколько часов провёл в пути, но запах дыма от нашего очага давно растворился в холодном воздухе. Поднимается ветер, и он снова доносится до меня — едкий, чуждый. Я сжимаю челюсть. Я близко. Практически чувствую кожей присутствие врага.

Люди.

Они стали моими главными врагами.

В той хижине может и не быть насильника, но там есть другие — те, кто способен украсть то, что принадлежит мне. И за эту попытку они заплатят самой дорогой монетой. Никто не посмеет ступить на мою землю, никто не прикоснётся к моей любви.

Внезапный низкий рык заставляет меня замереть на месте. Взгляд впивается в густую тень меж деревьев. Волк? Звук похож. «Тише,» — бормочу я себе под нос, поднимая пистолет.

Рык стихает, сменяясь жалобным, знакомым поскрипыванием. Что-то щёлкает в глубине памяти. Охваченный внезапным предчувствием, я делаю шаг вперёд. Скулёж становится громче. Я опускаюсь на одно колено и похлопываю себя по бедру. «Иди сюда».

Из темноты, опустив голову и поскуливая, на тугой верёвке, петлёй врезавшейся в шею, выползает мой пёс. Бадди. Волна такого дикого, немого облегчения накатывает на меня, что я бросаюсь вперёд, обнимая его дрожащее тело. Он лижет мне лицо, скулит, виляет хвостом — чёрт возьми, он так же рад меня видеть. Нож быстро перерезает грубую верёвку. Я массирую вдавленную борозду на его шее, а он тычется носом в мою руку и тихонько повизгивает, уловив знакомый, единственный запах. «Она в хижине, парень, — говорю я, и голос звучит непривычно мягко. — Я отведу тебя домой. Но сначала нужно кое-что завершить. Я заставлю его заплатить».

Пёс, верный до мозга костей, крутится у ног. Я показываю рукой в сторону лачуги, и он, принюхиваясь, поворачивается мордой в ту сторону. Отпускаю его — он нюхает след, мой след, ведущий назад, к ней, оживляется и исчезает в темноте по пути домой. А я встаю и направляюсь к хижине.

Дверь поддаётся с лёгким скрипом. Внутри, в потрескавшемся каменном очаге, тлеют угли. На голом полу перед огнём, свернувшись калачиком, спят двое — бородатые, беззубые, пропахшие грязью и потом. Головорезы. Я сдерживаю низкий рык, поднимающийся из груди, и достаю нож. Воздух тяжёл, пропитан густой, тошнотворной вонью пота и секса. Из дальней комнаты доносятся приглушённые звуки, шлёпанье плоти о плоть. Трахаются.

Я опускаюсь на колени рядом с более крупным телом. Лезвие входит в горло легко, почти беззвучно, рассекая плоть и перерезая сонную артерию. Тёплая струя брызгает мне на лицо, а он только булькает, глаза расширяются в немой гримасе ужаса, руки судорожно хватаются за шею. Второй мужик ворочается, и я уже набрасываюсь на него. Он просыпается как раз в момент моего удара, инстинктивно отбивает руку, и в его глазах читается животный ужас и непонимание. Но он слаб, медлителен. Я сбиваю его с ног, валю на пол, и нож снова находит свою цель — толстую, пульсирующую вену на шее. Я рву лезвие взад-вперёд, уничтожая, пачкаясь в ещё больших потоках крови, прежде чем выдернуть. Сердце колотится в груди неистовым, ликующим ритмом.

Натаниэль.

Я знаю, он там. Практически чувствую его присутствие кожей.

Дверь в соседнюю комнату с лёгким скрипом поддаётся под напором моего плеча.

«Не сейчас, Джон,» — бурчит Натаниэль, напрягая голую, бледную задницу, движущуюся в такт его толчкам. — Ты же обещал, она сегодня моя…

В комнате тоже есть камин, его неровный свет выхватывает из мрака жуткую картину. На бедре Натаниэля алеет неровный, уродливый шрам — память о моей пуле. Я скалю зубы в беззвучном оскале, прежде чем наброситься.

Я вцепляюсь в его сальные, спутанные волосы и оттаскиваю от того, что лежит под ним. Его член с вульгарным хлюпающим звуком выскальзывает наружу. Один быстрый, цепкий взгляд на импровизированную кровать — и моё сердце замирает, сжимается ледяным тисками.

На грязных тряпках лежит девочка. Растрёпанные каштановые волосы, по щекам, залитым мерцающим светом огня, текут беззвучные слёзы. У неё нет груди, а между тонких бёдер — ничего. Ей нет и тринадцати.

«Не трогай мою сестру!» — хрипит он, пытаясь вырваться, оттащить меня от этого кошмара.

Рык, сорвавшийся с моих губ, полон такой первобытной ярости, что, кажется, сотрясает стены. Я швыряю его на пол. Он сопротивляется — всего лишь тщедушный подросток, но в нём столько концентрированного, немотивированного зла. В другой жизни, в том старом мире, такой парень мог бы гонять на велике с моим