Дикость - Кристи Уэбстер Страница 20

Это обещание.

* * *

Резко просыпаюсь, разбитая и сбитая с толку. Успела накрыть нас одеялом, когда прижалась к нему. Его дыхание всё ещё хриплое, шумное. Но когда поднимаю взгляд — он смотрит на меня.

— Рид! — Я обещала звать его по имени в хижине. И я держу слово.

Он пытается улыбнуться, но морщится от боли. Это разбивает мне сердце.

— Тссс, — воркую я, проводя пальцами по его щетине. — Дай мне позаботиться о тебе. Можешь сесть? Надо перенести тебя в постель, там теплее.

Он кивает.

Прогресс.

Откидываю одеяло, осторожно обхватываю его за талию, просовываю руки под мышки, пытаюсь поднять. Он тяжело дышит, теперь ругается сквозь стиснутые зубы, но ноги слушаются, и мы поднимаемся. До кровати недалеко. Укладываю его на мягкий матрас.

Дыхание стало ещё громче, и это пугает.

Укутываю его. Убираю длинные волосы с его глаз, целую в губы.

— Скажи, что болит.

— Ребро… Кажется, сломал.

Сердце бешено колотится. Но это лучше, чем страшные сценарии, что крутились в голове.

— Ладно. Значит, справимся. Сломанное ребро заживёт. Помнишь, как Дрю сломал ребро, упав с домика на дереве?

При упоминании брата он слабо улыбается.

— Сорванец.

— Да, — улыбаюсь я в ответ.

Его глаза встречаются с моими.

— Ты ранена?

Показываю забинтованную руку, киваю.

— Металл задел, — признаюсь со стыдом. — И ещё не смотрела спину, где медведь.

— Сними пальто. Дай посмотреть, — хрипит он.

Дрожащими от холода пальцами расстёгиваю пальто, сбрасываю. Потом толстовку.

Он резко выдыхает — и начинает кашлять. Ужасный, раздирающий звук.

— Ты в порядке? — спрашиваю я через плечо.

Он смотрит мне на спину. В его глазах — слёзы.

— Больно дышать глубоко… Но помню, врач говорил… Дрю нужно было делать глубокие вдохи каждый час, когда ему было больно… Помоги мне вспомнить…

Его пальцы касаются моего позвоночника.

— Детка… У тебя спина…

Сажусь прямо, качаю головой.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. Принеси аптечку. Думаю, надо зашить.

Неохотно встаю, нахожу аптечку. Возвращаюсь, смачиваю чистую тряпку спиртом, протягиваю ему. Он протирает раны — это больно. Пока он это делает, вдеваю нитку в иглу. Это кажется вечностью, но в конце концов ему удаётся зашить меня.

— Я так устала… а нужно ещё столько всего, — голос мой дрожит от непролитых слёз.

— Отдохни, малыш.

Сворачиваюсь калачиком рядом с ним, моя обнажённая грудь мягко прижимается к его руке. Наклоняюсь, целую его в губы. Сначала нежно. Потом — отчаянно, будто он может исчезнуть в любую секунду. Когда он снова начинает хрипеть, всхлипываю и отстраняюсь.

— Отдохни, детка, — снова шепчет он.

Я подчиняюсь, сдерживая рыдания, которые рвутся наружу.

Глава 9

Рид

Боль — тупая, горячая волна, разливающаяся от моих рёбер с каждым вдохом. Дышать чертовски тяжело, но я заставляю себя. Помню слова врача, когда Дрю сломал ребро: «Глубокие вдохи, даже через боль, чтобы не было пневмонии». Я делаю их — эти глубокие, разрывающие меня изнутри вдохи, хотя каждое прерывистое поверхностное дыхание давалось бы легче. Но я не могу себя жалеть, Девон нуждается во мне. На восстановление уходит около шести недель. В этой глуши я не могу позволить ей одной тянуть всё так долго.

Когда смотрю на её спящее лицо, сердце сжимается в груди. Она так прекрасна. Лицо запачкано, опухло от слёз. Растрёпанные светлые волосы — настоящий хаос. Но она прекрасна, как ангел, посланный мне в наказание или в спасение. Будь я проклят, если брошу её.

Этот медведь, который тронул её, напугал меня до чёртиков. Её крик был таким же пронзительным, как тогда, когда мы нашли Дрю, укушенного змеёй в домике на дереве. Мы успели в больницу, ввели сыворотку, но его сердце остановилось в приёмной. Когда я увидел медведя над ней, старый страх сжал горло — я потеряю и её. Она не двигалась, а он был таким огромным. Я выхватил из-за пояса свой.45 калибр, который теперь ношу всегда, и разрядил обойму в зверя.

В тот миг, когда эта махина врезалась в меня, я подумал — конец.

Но моя девочка…

Моя чёртова, храбрая девочка вытащила меня из-под этой туши.

Она сообразила, как подтащить меня к хижине. Отерла, перевязала, ухаживает.

Самое меньшее, что я могу — это не сдаваться.

Прошло три дня. Я показал ей, как заряжать.45, теперь она носит его, когда выходит из хижины. Я чувствую себя калекой. Она помогает мне справлять нужду в ведро, потому что я почти не могу двигаться. Кормит меня — с ложки, как младенца, каждый раз. И моет. Хотел бы я найти силы сделать больше.

Но больше всего потрясает то, что она освежевала медведя. Разделала его сама.

— Опять этот мерзкий медвежий суп на завтрак, — говорит она, садясь на край кровати. Одеяло сползает, обнажая её тело.

Протягиваю руку, провожу кончиком пальца по её соску. Он твердеет под прикосновением, щёки заливает румянец. Не могу сдержать улыбку.

— Вообще-то он мой любимый. Уже нужно вставать?

Щипаю сосок, и она вздыхает.

— Я бы предпочла лежать с тобой, — признаётся она. — Но мне не до отдыха.

Опускаю руку ниже, к краю её трусиков, массирую её через ткань.

— Я скучаю по твоим прикосновениям, детка.

— Тебе нельзя двигаться! Ты ранен!

— Ты всегда можешь оседлать моё лицо и позволить мне поцеловать твою прелестную киску.

Она открывает рот от удивления.

— Ты... у тебя грязный рот.

— Это ты делаешь его таким, — ухмыляюсь я.

Она опускает руку, находит мой возбуждённый член, обхватывает его.

— Я могу... поцеловать его?

Слова звучат смущённо, хрипло, но чёртовски заводят. Особенно когда она высовывает язык, облизывает свои пухлые розовые губы. Мелькает картинка: эти идеальные губы обхватывают меня.

— Давай я тебя сначала поцелую. Потом твоя очередь, — уступаю я, чувствуя, как член дёргается в её руке.

Глаза её вспыхивают.

— У меня отличная идея. Я позволю тебе взять меня в рот, но я встану на четвереньки и тоже тебя поцелую. Одновременно. Это будет как… — она замолкает, краснеет. — Как когда мы занимаемся сексом.

Я трахнул её всего дважды и умираю от желания сделать это снова. Не говорю ей, что у этого есть название — «шестьдесят девять». Мне нравится сохранять её невинность, насколько это возможно. Она моя. Пусть открывает всё сама.

— Отличная идея, детка. А теперь садись на лицо и дай мне попробовать тебя на вкус.

Она тихо стонет от смущения, но снимает трусики. Осторожно, стараясь не задеть мои рёбра, усаживается мне на лицо. От её знакомого, мускусного запаха меня распирает.