Дикость - Кристи Уэбстер Страница 13

И этого не должно случиться.

Никогда.

* * *

Она сидит у костра, и в её глазах пляшут отблески пламени — и страх. Нам ещё предстоит тот разговор. Я жду, коплю смелость. И она приходит — жгучая, обманчивая — из бутылки с виски, которую я откопал среди обломков. Я делаю долгий, обжигающий глоток.

Она прикусывает пухлую нижнюю губу, бросая на меня тревожный взгляд. Её пальцы заняты — заплетают светлые волосы в тугую косу.

Она чертовски хороша.

Я закрываю глаза, трясу головой.

Сосредоточься.

— Той ночи не должно было случиться. Я прошу прощения у тебя, малышка.

Мои слова хриплы, как будто я срываю с раны старую, присохшую повязку.

— Пап…

— Нет, — резко обрываю я. — Мы должны это обсудить. — Провожу рукой по лицу, смотрю на неё прямо. — Я твой отец. Не твой парень. — Звучит грубо, жестоко. И я тут же жалею.

Её губы дрогнут, глаза наполняются слезами.

— Я так не говорила.

— Но думаешь. Какие бы романтические глупости ни бродили у тебя в голове — сегодня им конец. Мы поняли друг друга?

Она сглатывает, кивает.

— Я просто…

— Нет.

— Но…

— Нет.

— Папочка…

— Господи, Девон! Я же сказал, блядь, нет! Мне тебя отшлёпать, что ли, чтобы дошло наконец?!

Она резко поворачивает голову. Её взгляд — ледяной, раненый, полный ненависти.

— Я тебя ненавижу.

— Иди спать, — рычу я. — Возьми себя в руки и иди, чёрт побери, спать!

Слёзы катятся по её щекам. Она вскакивает и почти бежит к палатке.

Я остаюсь снаружи. И пью. Пью до тех пор, пока мир не начинает плыть, а угрызения совести не притупляются.

Когда я, спотыкаясь, заползаю в палатку, она тихо плачет. Вина накрывает меня с головой, тяжёлая и удушающая. Скидываю ботинки, раздеваюсь до трусов, ложусь рядом. Она лежит ко мне спиной, отвернувшись.

Я разбил сердце своей девочке. Своей счастливой, сияющей Пип.

— Иди сюда, — говорю я, голос хриплый от виски и стыда.

— Нет. Я тебя ненавижу.

— Иди сюда! — мой рёв — это рёв раненого зверя. — Прости меня, ладно? Чёрт!

Я тянусь к ней. Она бьёт меня локтем. Не обращая внимания, я обхватываю её за талию и притягиваю к себе. На улице холодно. Она замёрзнет без тепла.

Она вырывается. Поворачивается ко мне лицом. И бьёт. Ладонь хлещет по щеке, звонко, болезненно.

В темноте что-то во мне щёлкает. Я хватаю её за горло. Не чтобы задушить, а чтобы обездвижить, прижать к земле.

— Успокойся, мать твою, — рычу я ей в лицо.

Не вижу её глаз в темноте, но чувствую её взгляд на себе. Горячий, испуганный.

Я наклоняюсь. Целую её в лоб. Нет, не в лоб. Мои губы находят её губы. Пухлые, влажные от слёз. Я целую их снова. Её тело обмякает подо мной. Я отпускаю её горло.

Мне хочется распробовать этот вкус.

Мысль отвратительна. Но желание — реально.

— Ты меня сбиваешь с толку, — выдыхает она, её дыхание горячее на моём лице.

Моя ладонь скользит вверх, обнимает её щёку.

— Я не знаю, что с нами происходит. Всё рушится. Я просто хочу… чтобы мы все было как раньше.

Я целую её в губы ещё раз. Коротко. Потом откатываюсь на спину, тяну её к себе, крепко прижимаю. и она не сопротивляется.

Мы лежим, сплетясь так каждую ночь. Но что-то между нами сломалось сегодня. И что-то другое — родилось.

— Прости, Пип.

— И ты меня, пап.

Глава 6

Девон

Есть много трудностей, с которыми я научилась справляться в дикой природе. Голод. Холод. Страх. Но месячные... они просто убивают меня.

Мы здесь уже два месяца. И каждый раз, когда наступает эта неделя, я погружаюсь в такое болото физического дискомфорта и душевной хандры, что мне кажется, будто сама земля хочет меня проглотить.

Конечно, у меня есть небольшой запас тампонов, но это не спасает от вздутия, спазмов и чёртовой раздражительности, которая накатывает, как прилив.

А сейчас ещё и почти август. Днём стоит невыносимая жара. Во время моей личной «Недели акул» я провожу в прохладе пещеры больше времени, чем где-либо. Мои гормоны — это отдельный бунтующий лесной пожар, который я не в силах потушить.

Я приподнимаюсь на локтях, наблюдаю за отцом. Он работает над нашим домом. Уже срубил двадцать шесть деревьев. Я видела, как его тело преображалось с каждым днём тяжёлого труда. Он сейчас почти всегда без рубашки, в джинсах, низко сидящих на бёдрах, обрисовывающих каждую мышцу, что ведёт взгляд вниз, к тому месту, где скрывается его член. И это сводит меня с ума.

С той ночи, когда мы поссорились, я изо всех сил старалась вести себя «как надо». Папа старался ещё больше. Но напряжение между нами — живое, осязаемое. Мы оба это чувствуем. И оба делаем вид, что его нет. А ночами... ночами мы прижимаемся друг к другу так, как не должны прижиматься близкие родственники.

Я жажду его.

Сильнее, чем шоколада или любой другой недоступной теперь роскоши.

Я не хочу ничего из прошлого.

Я хочу его.

Хочу провести пальцами по его густой бороде и снова ощутить его губы на своих.

От одной этой мысли по коже пробегает жар, и я в раздражении хватаюсь за бутылку с водой. Живот урчит. Может, стоит поискать ягод, их довольно много. Я ломаю голову, как сохранить их на зиму. Папа соорудил несколько ловушек, чтобы экономить патроны. Мы уже пробовали белок и кроликов.

Если отбросить это запретное, тягучее напряжение между нами, жизнь здесь... почти хороша. Иногда поздно вечером мы говорим о маме, о Дрю, о Бадди. Но чаще просто молчим, находя утешение в тепле единственного человека, оставшегося у нас на всей земле.

— Думаю, дверь сделаем на восток, — говорит папа, втыкая топор в очередное бревно. Он поднимает мускулистую руку, вытирает пот со лба. Бицепс напрягается, пресс играет под загорелой кожей.

О, Боже.

Всё моё тело будто наэлектризовано. Я не могу избавиться от этой энергии, она гудит под кожей.

— Звучит неплохо, — рассеянно отвечаю я. Мой взгляд сам собой скользит вниз, к его ягодицам, когда он наклоняется, чтобы поднять топор. Парни из моего старого района никогда так не выглядели. Такими сильными. Мускулистыми. Потными.

Я вот-вот взорвусь.

Срываю с себя майку и ложусь на прохладный камень пещеры. Это немного снимает