Хрустальная ложь - М. Эль Страница 10

— Зависит от мужчины. — Она вытянула руку с сигаретой, изящно коснувшись пальцами виска, и, отдав ему короткий, язвительный салют дымом, развернулась, чтобы уйти. Жест — хладнокровный, безупречный, полный превосходства.

Когда она шла к машине, ветер подхватил её пиджак, сбросив его с плеча. На бледной коже, чуть выше ключицы, алым пламенем блеснула татуировка.

Лилия.

Красная.

Символ власти и крови.

Знак, знакомый всему подпольному миру Европы.

Виктор замер. Не выдал себя ни словом, ни жестом. Только в глазах мелькнуло узнавание — мгновенное, острое. Он знал, что перед ним не просто адвокат. Не просто женщина, умеющая смотреть смерти в глаза.

Но не дрогнул, не выдал себя ни взглядом, ни дыханием. Просто стоял под дождём, позволяя каплям смыть с лица улыбку, оставив лишь лёгкую усмешку в уголке губ.

Красная лилия. Андрес.

Он слышал легенды. Видел досье. И никогда не верил, что кровь старого европейского клана течёт по жилам адвоката из Нью-Йорка.

Кровь Европы.

Дочь той самой семьи, о которой вся мафия говорила шёпотом.

Теперь понятно, откуда этот тон.

Лилит открыла дверцу машины, не оборачиваясь. — Ещё раз без записи — и я выставлю счёт, — бросила она, садясь внутрь.

— Буду рад оплатить, — спокойно ответил он, но она уже захлопнула дверь.

Мотор взревел, и автомобиль исчез в потоке.

Виктор стоял, пока шум не растворился в ветре. В руках всё ещё был букет. Белые орхидеи, которые вдруг показались смешными.

Он бросил их в урну, глядя в сторону, где скрылась её машина, и усмехнулся. — Значит, красная лилия всё-таки расцвела здесь, в Америке. В моем городе.

И впервые за долгое время в его взгляде появился настоящий интерес.

Не охотничий — живой.

Почти восхищённый.

— Ладно, змейка, — тихо сказал он, — посмотрим, кто кого сожжёт.

Глава 7

Он начал за ней охоту. Не ради мести, как обычно делал — ради любопытства. Виктор Энгель никогда не интересовался женщинами всерьёз. Все они были красивы, предсказуемы, послушны. Он умел очаровывать, ломать, подчинять, но с ней — не сработало ничего.

Лилит Рихтер не падала в его руки. Она даже не смотрела на него так, как привыкли другие. Она смотрела сквозь. Как будто знала: он не опасен. Как будто она — охотник, а он просто тень, случайно пересекшая её путь.

И именно это бесило и манило одновременно.

Нью-Йорк жил своим ритмом — беспощадным, бешеным, захватывающим.

Город, где никто не спит, где каждый день — война. Для Валерии, ставшей Лилит, это был единственный дом, который не требовал оправданий. После встречи с Виктором Энгелем она чувствовала себя странно. Будто кто-то сорвал с неё покров невидимости. Будто за ней снова следят. Но привыкшая к охоте — и быть добычей, и быть охотницей — она не боялась. Только злилась.

Поэтому, вернувшись домой, она сбросила туфли, смыла макияж, надела свободную рубашку и джинсы — и ушла.

В город.

В шум, в толпу, где можно раствориться.

Кафе на углу Брум-стрит было одним из её любимых. Там пахло карамелью, кофе и дождём. Лилит заняла столик у окна, заказала чёрный кофе и машинально листала новости на планшете. Всё спокойно.

До того момента, как кто-то окликнул её по имени.

— Мисс Рихтер?

Она подняла глаза — и увидела знакомое лицо. Девушка с мягкими чертами, каштановыми волосами и лёгкой улыбкой. Та самая, чью жизнь она спасла в суде.

— Вы меня не помните? — робко спросила девушка.

— Помню, — ответила Лилит, ровно, без эмоций. — Вы — Селина, если не ошибаюсь.

— Селина Энгель, — уточнила та. — Можно просто Лин.

— Ага, — девушка сделала глоток кофе. — Что-то случилось?

— Нет! Просто… — девушка села напротив, не дождавшись приглашения. — Я хотела поблагодарить. Ещё раз. Вы реально меня спасли.

— Я сделала свою работу.

— Может, и так. Но я всё равно должна. И потом… Мне нравится, как вы говорите с судьёй. Прямо. Холодно. Вы не боитесь никого.

Лилит чуть усмехнулась, убирая за ухо прядь волос.

— Страх — роскошь, Селина. Особенно в этом городе.

— Это вы где-то вычитали?

— Нет, — тихо ответила она. — Я это прожила.

Тишина между ними не тяготила. Селина оказалась на удивление приятной собеседницей — мягкой, но не пустой. Она умела слушать, и в этом было что-то от той жизни, что Валерия потеряла.

Может, потому спустя полчаса они уже смеялись, обсуждая кофе, Нью-Йорк и бессмысленные судебные дела.

…

Нью-Йорк не спал. Он лишь притворялся, приглушая свои миллионы голосов до низкого, ровного гула, что пульсировал в самой толще бетона и стекла. Город, словно исполинский организм, засыпал не целиком, а частями, оставляя множество глаз-окон гореть одинокими огоньками во тьме.

Лилит стояла босиком на холодной плите балкона, ощущая леденящий контакт с нейронами, словно заземляясь через него. Она была завернута в мужскую фланелевую рубашку — слишком просторную, чтобы быть своей, но слишком уютную, чтобы от неё отказаться, пахнущую чем-то давно забытым, но таким родным. Украла у папы перед отъездом. Господи, как она по нему скучала. В руке сигарета тлела алым угольком, а экран телефона светился, выхватывая из темноты лишь одно имя: "Луиза". Маяк в ночи.

— Ты вообще спишь когда-нибудь, Лери? — голос Луизы был тихим, сонным, но в нем слышалась привычная, немного усталая нежность, сквозившая через тысячи километров.

— Редко, — Лилит выпустила тонкую струйку дыма в остывший воздух, наблюдая, как она тает. — Город... он не спит по-настоящему. Он лишь приглушает свои голоса на время. И его шум легко перебивает любые сны. Да и какие могут быть сны, когда реальность куда более... насыщенна?

— Ты всегда говоришь так, будто тебе чуждо всё человеческое, — в её голосе скользнула лёгкая печаль.

Лилит усмехнулась, почти беззвучно, позволяя тонкой струйке дыма вырваться из приоткрытых губ.

— А разве я человек, Лу? — в её вопросе слышалась смесь наигранного безразличия и какой-то древней, глубокой правды.

— Для них — нет. Для нас... для нас ты всегда была и будешь той самой, знаешь? Со всеми твоими странностями, — Луиза вздохнула. — Наша Валерия.

Валерия, та часть, что отзывалась на это имя, закрыла глаза. Где-то внутри, в самой глубине души, что-то болезненно кольнуло — острая, неожиданная боль, старая рана, которая никак не хотела зарастать, несмотря на все её усилия.

— Как они там? — вопрос вырвался на выдохе, лишенный всякого цинизма.

— Все по-прежнему, — Луиза заговорила с привычной, живой интонацией, рисуя картины дома. — Тетя Эмилия руководит твоим братом, бабушка строит всех на совещаниях, дед пьёт вино и говорит, что у тебя